Сергей Анатольевич французского не знал, да и на английском объясняться не умел, потому из обмена репликами не понял ничего кроме того, что обе друг другом недовольны. Опять. Катя была неконфликтной девочкой, как считал ее отец, но несдержанной. Эта вызывающая несдержанность, встречаясь с величественной холодностью Вероники Кирилловны, создавала взрыв, которым порой сносило и главу семьи. Он давно перестал пытаться найти на них управу.
«Две женщины в одном доме уместиться не могут, как бы велик он ни был», – решил Сергей Анатольевич и купил Кате квартиру, чтобы та чувствовала себя свободой и жила, как пожелает. Он, конечно же, надеялся, что Катя в скором времени найдет себе мужа или хотя бы парня, но про себя и даже в тайне от себя смеялся с собственной глупости. Будь Катя испанским быком, ни один тореадор не посмел бы к ней выйти. Женщина с буйным нравом интересна, когда наблюдаешь за ней со стороны, но приблизься, и она сметет тебя, как ураган. Сергей Анатольевич гордился тем, какой выросла его дочь, но не мог порой не вздыхать:
– Нет. Это просто пиздец.
Вот и теперь он подумал о том же, видя, как скалятся друг на друга супруга и дочь. Поэтому через два дня он поднялся к Кате. Сергей Анатольевич прислушался – из-за двери не было слышно ни звука. Тогда он постучался.
– Открыто, – скучающим голосом ответила Катя.
Сергей Анатольевич вошел в комнату.
– Катенька.
– Да, пап? – девушка отложила книгу и повернулась к отцу.
– Слушай, твоя мать уже на стенку лезет…
– С ее когтями, как у росомахи, это возможно, – охотно согласилась она. Ссора в зале еще не была забыла.
Неделю назад у Вероники Кирилловны заболела мастер по маникюру. И пусть заболела она несерьезно, а маникюрщиц, работавших на дому во время пандемии, было пруд пруди, взыскательная дама не желала давать свои руки кому попало и ждала выздоровления своего мастера.
– В общем, не хочешь съездить куда-нибудь? В Питер, например? Вы же собирались после сессии, да?
Катя взглянула на отца. Он, очевидно, уже не выносил двух женщин в доме, и желал избавиться хоть от одной из них, чтобы взять небольшую паузу. Катя поняла, что сейчас он готов сделать что угодно, если она уедет.
– Одна не поеду, – отрезала она.
Сергей Анатольевич тоже дураком не был.
– Хочешь взять с собой Наташку?
Ехать одной Кате не хотелось. Она и без того за последние несколько месяцев успела пресытиться одиночеством настолько, что перестала брить ноги и выщипывать брови, от чего они стали мохнатиться.
– Да. Но, боюсь, она может не согласиться.
Среди ее подруг по МГУ Наташа была самой бедной. Она экономила там, где человек Катиного круга и не подумал бы, зато с королевским размахом тратила деньги на своего коня и гулянки. Кроме того, бизнес ее матери переживал не лучшее время, и Катя не без оснований предполагала, что лишних денег у нее может не найтись.
– Я сниму вам апартаменты и оплачу все ваши чеки.
Катя усмехнулась.
– Соберу сумки через полчаса.
– Можешь так сильно не торопиться.
На следующий день в девять утра девушки поднялись в небо на рейсе Москва-Санкт-Петербург.
***
За что в России так любят Санкт-Петербург? За узкие европейские улицы, за длинные каналы, за многочисленные мосты, за Растрелли, отметившегося во всех туристических зонах, за воспоминания о нем, сохраненные в творчестве русских классиков, или за то, как легко там достать наркоту? У каждого свои причины любить Петербург, но чего в нем нельзя отнять, так это атмосферы. В солнечные дни здесь всегда по-особенному весело и оживленно: люди, почувствовав хорошую погоду, толпами выползают на улицу и стекаются к паркам полежать на траве, походить по городу, посмотреть с моста на Неву, на Зимний дворец, на золотые шляпки церквей. К вечеру по оживленным улицам рассыпаются уличные артисты, кто-то танцует, кто-то поет, а если поет, то обязательно что-нибудь из русского рока, потому что другая музыка Петербургу не подходит, и за другой сюда не приезжают.
Кате было все равно, куда ехать. Она не любила ничего определенного, и в любом городе ей было одинаково хорошо. В конце концов, развлечения повсюду оставались одни и те же, а к искусству ее душа не лежала, во всяком случае не так, чтобы приходить в восторг от всего подряд, как Наташа.
– Кать! Кать, посмотри! – дергала ее Наташа. – Вон Академия художеств! Там Брюллов учился, который «Помпеи» написал. Да посмотри же!
Катя пожала плечами. Она смотрела на Петербург глазами Достоевского: это был желтый город с убогими, жуткими, грязными дворами-колодцами, и под его свинцовым небом жили плуты и проститутки (чьи номера вы бы заметили, посмотрев себе под ноги) напополам с интеллигенцией. Вот и Академия художеств, блеклая полоска грязно-желтого цвета между мутной водой и серым небом, казалась лишь фасадом для очередной русской трагедии. И Медный всадник, поднимавший коня на дыбы, был лишь персонажем пушкинской поэмы, и Сенатская площадь – лишь историей. Что было здесь живым – так это молодежь, муравьями рассыпавшаяся к вечеру среди пафосных построек на землях купцов, помещиков, князей и императоров. Они сидели на асфальте, валялись в траве, наводняли Невский проспект и Новую Голландию. И как-то странно молоды и веселы становились даже те, кому было за сорок. Они тоже выходили на улицы по ночам, пили и пели, и порой их сложно было отличить от молодежи. Так странно это место дышало одухотворением 80-х по вечерам.