– Что скажешь, Кать?
– Скинь адрес, – ответила она. – Я подумаю.
Лицо Паши просветлело. С детства каждый ребенок знает, что «я подумаю» – это уступка, за которой идут условия, но не отказ. Леша наклонился к нему, и Паша, взяв из его рук кальян, что-то горячо зашептал ему на ухо. Катя начала быстро трезветь. Ей больше не нравилась эта компания, и она уволокла Наташу за собой, не дав ребятам их проводить.
Вернувшись в апартаменты, Катя обнаружила, что была раздражена больше обычного. Она была интровертом, и долгое взаимодействие с людьми, даже с Наташей, ее тяготило. Ей срочно требовалась передышка, поэтому следующий день она решила провести отдельно от подруги.
– То есть ты со мной и на вписку не пойдешь? – спросила Наташа за поздним завтраком. Она долго и беспробудно спала всю ночь, но выглядела ужасно потрепанной.
– Нет. Я изначально не собиралась туда идти, – призналась Кожухова. – Тебе я тоже не советую.
– Да ладно тебе! Это же мои друзья!
– Что они курили, Наташа?
– А?
– Я спросила, что твои друзья курят.
– Не знаю, – Наташа пожала плечами. – Кальян обычный. Что там может быть? Табак?
– Сомневаюсь.
– Может, гашиш? Даже Монте-Кристо курил гашиш!
– Ты откуда это взяла? Буквы что ли выучила?
Наташа насупилась.
– Слушай, ну, может, они траву время от времени курят. Это же ерунда! Вообще не понимаю, почему у нас легкие наркотики запрещены, а алкоголь, от которого умирают сотни и тысячи людей, нет. Глупо как-то.
Катя покачала головой. Сергей Анатольевич относился к любым наркотикам резко отрицательно. Если бы он узнал, что Катя каким-то образом оказалась с ними связана, он был бы… очень расстроен. Но причин волноваться у него не было. Катя отвергала почти все человеческие слабости, и даже сигареты тянула в рот не из зависимости, а просто потому, что их горький запах был время от времени единственным, что вносило в ум ясность.
– А если ты не пойдешь, можно я твое платье возьму?
– Да бери.
Утром второго дня Наташа все еще отсыпалась после посиделок в баре. Катя не стала ее будить. Достав кое-что из Наташиной одежды, она завязала небрежный пучок и, не став тратить время на макияж, вышла на улицу. Спустившись вниз по Фонтанке вдоль канала, она прошла дальше к Чугунному мосту, где среди пышной зелени крон стояла желтая усадьба Державина. Стояла она чуть не вплотную к набережной и вдоль ровного полотна фасадов выделялась разве что просторным сквером между двумя рукавами-флигелями. В Петербурге, где чуть не каждый дом – архитектурное и историческое достояние, усадьба Державина была не особо посещаемым местом и в списке туристов наверняка даже не значилась, но Кате хотелось уединения, и пустой сквер выглядел вполне подходящим.
– Желтый, желтый, желтый Петербург, – с раздражением бубнила Катя, неприятно щурясь на желтые стены в поисках лавочки, где можно присесть.
Посмотрев несколько секунд на бюст Державина в центре сквера, она двинулась вдоль стены и нырнула в одну из длинных арок, вправо.
– Ты заблудилась? – окликнул ее невысокий мужчина в болоньевых штанах.
– Нет, – ответила Катя, обернувшись, – просто хотела осмотреть усадьбу. Сюда нельзя?
– Здесь смотреть нечего. Сходи-ка лучше в сад. Усадьба закрыта для посещения пока что.
– А где сад?
– Центральная арка. Но сначала тебе нужно будет купить билет.
– А куда?..
– Пойдем, покажу, – мужчина чихнул и потер нос.
Они вышли обратно в сквер.
– Вы тут работаете? – спросила Катя.
– Да, но сейчас у меня отпуск. По делам приехал, уже уходить собирался. Как тебя звать-то?
– Катя.
– А я Анатолий Анатольевич. Зови Толей.
«Толе» было уже за шестьдесят. Катя не стала подчеркивать эту разницу в возрасте, при которой обращение по имени казалось ей неуместным, и решила обращаться к нему по имени и отчеству. Это была часть ее воспитания – то, что нельзя переломить ни просьбой, ни настойчивостью.
– Хочешь про усадьбу расскажу?
– Конечно.
– Ну значит так…
Анатолий Анатольевич неожиданно оказался очень разговорчивым (странно, что Катя не ожидала этого от человека его возраста) и в выражениях совершенно не стеснялся. Рассказав в цветистых выражениях о тяжбе супруги Державина после его смерти, он перешел к истории заброшенного особняка в Польском саду за усадьбой. Пока Державин был жив, они с соседом, хозяином того особняка, много ссорились из-за отсутствия четкого разграничения территории (державинский садик как будто нарушал границы владений соседа).
– Тогда умели красиво оскорблять, не то что сейчас! Державин посвятил ему целую оду, – продолжал Анатолий Анатольевич, – где говорил: «Ты мудак, будешь говно жрать, и после твоей смерти твой дом рухнет и в говне утонет». Так и случилось. После смерти соседа – не сразу, но все-таки, – дом отвели под конюшни и засрали его, как положено. Затем и вовсе превратили в руины.