– Ты ж знаешь, что он младший в семье был, за старшего мстил. Так мстить мог только Ленин! Чтобы и царей расстрелять, и страну развалить.
Катя улыбнулась. Он сказал «развалить», но не сказал «построить». Она подумала, что Анатолий Анатольевич убежденный монархист.
Катя быстро забежала в кассы и попросила билет в сад. Анатолий Анатольевич ждал ее на прежнем месте.
– Знаешь, какого цвета мимоза? Почему-то ваше поколение думает, что она желтая.
Катя тоже думала, что она желтая. Маргарита в романе Булгакова несла в руках мимозы, и это были «отвратительные, тревожные желтые цветы».
– Та, что желтая, даже не мимоза, – продолжал он рассуждать. – Так, с европейских помоек взята. Так какого цвета?
– …Белая? – наугад спросила Катя.
– Красная, – отрезал Анатолий Анатольевич. – Выведена из розовых сортов шиповника. Давай, доставай свой телефон, смотри там «акация серебристая».
Катя одним движением пальца открыла Google.
– Какая? – как-то заведомо довольно спросил Анатолий Анатольевич.
– Желтая.
– А теперь смотри «мимоза стыдливая».
– Розовая!
– Именно!
Они еще немного походили по саду, и все это время Катя думала о том, что говорил Анатолий Анатольевич. Этот дед рубил с плеча и ругал все, до чего только мог дотянуться, и все-таки в чем он был не прав? Конечно, он был груб, но не злобен – такова была его манера речи.
Пока Анатолий Анатольевич что-то подвязывал в кустах, Катя села на скамейку. Развернувшись полубоком, она смотрела, как над яркой, залитой солнцем грядкой летает пара бабочек, сталкиваясь и цепляясь в воздухе, словно оторванные лепестки жасмина. Под ними росла капуста, грели на солнце рыжие бока маленькие тыквы. Катя почувствовала родство с этой землей, но в то же время ее охватила тоска.
«Русская земля богата на таланты», – любили говорить экскурсоводы, таксисты, экономисты, военные, да и мало ли кто еще. «Русский человек жаждет справедливости», – говорили им на лекции по древнерусской литературе. Но сейчас как будто бы никто ничего не ждал и не хотел. Существовали лишь маленькие, бедные потуги, сводимые к попыткам обеспечить себя и свою семью. Для этого люди врали, дрались, грабили, ползли по головам – человек обмельчал.
Доделав свои дела, Анатолий Анатольевич махнул Кате на прощание и ушел, оставив ее саму разбираться с сумбуром в голове.
Катя сбросила кеды и с ногами забралась на лавочку, спрятавшись за раскидистым кустом роз. Рядом с ней жужжали пчелы, но она не обращала на них внимания – у нее не было настроения бояться их. Она достала свой дневник, но не нашла, что написать: голова была переполнена, новая информация медленно укладывалась, но большая ее часть безвозвратно ускользала. Катя бегло пробежалась по записи, сделанной месяц назад:
«Наташа рассталась с очередным парнем. Меня пугает то, как быстро она расстается с одним молодым человеком, чувства к которому описывала как любовь, и находит нового, напрочь забывая о прошлом. И это в условиях пандемии! Я бы назвала ее легкомысленной, если бы не знала сотни подобных девушек в университете… Впрочем, это вовсе не означает, что они не легкомысленные. Наверное, таков наш век.
Или же это я бабка. Сижу, ворчу на них, а устроить свою жизнь не умею».
Катя запрокинула голову наверх, где по лазурному небу, светящемуся от солнечной пыли, проплывали облака. Она чувствовала себя одинокой, но в то же время очень полной. Возможно, ей не нужны были другие люди для счастливой жизни, возможно, это она нужна была им. Катя вспомнила, как ее отец предлагал ей поступить на международные отношения, но сейчас она все же склонялась в сторону госустройства. Воспитание, полученное от бабушки и дедушки, – простых, но достойных советских людей, – жизнь в достатке, которая нагрянула внезапно, и связи отца были прочным фундаментом для того, чтобы, не поступаясь совестью, подняться достаточно высоко, чтобы изменить прогнившую структуру государственного быта. Ей бы никогда не пришлось «насасывать» и подлизываться, она бы ни от кого не зависела там наверху и могла бы проводить реформу за реформой для бедных и малоимущих. Жизнь, посвященная народу, разве это не прекрасно?
Может показаться странным, что Катя переживала о том, как много в стране богатых, неприлично богатых людей, которым совершенно все равно на свой нищий народ, ведь обычно мы не задумываемся о том, что не касается нашей жизни. Но когда-то и сама она была одной из тех, кого теперь называла нищими. Тогда у нее были только дедушка и бабушка, и жили они в хрущевке, и были счастливее многих с жиру бесившихся людей. Катя помнила, что для них, не имевших лишних денег, не было в тягость помочь соседке похоронить сына, и она гордилась тем, что они были такими. Теперь же она принадлежала к классу людей, – к этим преющим в жиру дядьям – которым жалко было подать даже старушке в переходе, если только рядом не было камеры, готовой запечатлеть их щедрость и распространить в сети.