Дима искренне не понимал и не принимал любых привязанностей. Ему было неизвестно, какого это любить человека, как это может быть болезненно и радостно. На его памяти Игорь сменил уже по меньшей мере десять девушек, и это он считал только тех, с кем тот «встречался». Дима знал, что молодежь в связях неразборчива, и охотно этим пользовался, ловко избегая хомута. И все-таки он не мог понять, как неразборчивость и легкомысленность юности оказывается в колодках отношений.
Возможно, дело было в том, что он никогда не чувствовал себя любимым. Это поглотило его живую натуру, обглодало душу и выплюнуло ту ее рациональную часть, которой стал руководствоваться Дима, оставшись моральным калекой. А возможно, что он родился таким – с черствым сердцем и спящей душой.
Дима выпустил Веру, и она стекла на кровать. Девушка повернулась к нему и как будто бы потянулась за поцелуем, но Дима сделал вид, что не заметил. Он слез с кровати и, стянув презерватив, предложил:
– Я за водой, тебе принести?
Вера кивнула. Когда Дима вернулся, она лежала на спине и глубоко дышала, разморенная духотой комнаты.
– Такого у меня давно не было, – томно вздохнула она, пододвигаясь, чтобы Дима лег рядом.
– Почту за комплимент, – он поставил стакан на тумбочку. – Я в душ. Если хочешь, можешь поспать.
Дима не собирался ночевать с Верой в одной кровати. Было что-то мерзкое в том, чтобы делить кровать с чужим человеком после того, как все уже закончилось. Каждый раз после бурного секса, в груди появлялась пустота. Дима не стремился ее заткнуть (она его не пугала), а вот женщины, изнывая от ее тяжести, начинали жаться к нему, ища чего-то большего, чем то, за чем они приходили. Дима этого не любил. Возможно, окажись он с девушкой в кровати в третий или четвертый раз, он отнесся бы к этим объятиям с большим терпением, но таких счастливиц он не знал.
Он с неудовольствием вспомнил единственный раз, когда изменил себе и остался ночевать под этим смешным балдахином. Этого не должно было повториться.
Дима никогда никого не выгонял из кровати, даже если ему хотелось спать. Обычно, выйдя из душа, он курил, одевался, доплачивал за комнату, если было нужно, и уезжал к себе. Вот и сейчас, увидев, что Вера спит, Дима взял ноутбук и ушел на кухню. Там же на диване ближе к рассвету он заснул.
***
Вернувшись в Москву, Дима чувствовал себя отдохнувшим и довольным. Он загорел, скинул все лишнее, что скопилось на боках и ляжках от жизни взаперти, посмотрел край, за который уже лет шесть расплачивалась вся Россия, и размял закостеневшее тело в компании курортных друзей. Последние несколько вечеров он провел на пляже в «Апельсине», раскинувшись на кресле-мешке и смотря на горизонт, который к десяти часам схлопывала ночь. Это были уютные вечера, когда рядом с ним шумели волны и горела тусклая рыжая лампа. Они – эти ночи и этот воздух – приводили его в сентиментальное расположение духа, отчего Дима чувствовал себя немного одиноким, но чувство это было приятно на фоне общей сытости. Иногда он поднимался и уходил поплавать в чернильное море, и, качаясь на волнах, не мог представить, где бы ему было лучше, чем здесь.
У берега горели огни кафе и уличных фонарей, мерцали лампы на столиках, и мелкая белая крошка между серыми облаками мигала, как огни самолета. Для Димы это спокойствие было сравни счастью, и все же он не мог насладиться им в полной мере – его глодала невозможность поделиться этими блаженными мгновениями. Камера не уловила бы его настроения, и по снимку никто бы не понял, как хорошо было плавать ночью и не о чем не волноваться, да и рассказать о чем-то таком было некому.
Москва была другой. Сюда приезжали работать, и редко – отдыхать. За три недели в Крыму Дима побывал в нескольких городах, поднялся на все горы, куда только водили местные гиды, прошелся по всем замкам, которые только знал. В Москве же он не был даже на панораме Бородинской битвы, ему и в голову не приходила мысль прокатиться по Золотому кольцу. Москва будто вытягивала из него жизнь, и, оказавшись в своей квартирке в Солнцево, он впервые ощутил, насколько он одинок.