***
Катя относилась к Диме, как к терапии, потому неудивительно, что в постели скорее терпела его, чем наслаждалась. Ей по-прежнему были неприятны его прикосновения, хоть они и пускали дрожь по телу, ей была неприятная его тяжесть, и она выставляла руку, чтобы он не заваливался на нее – так она пыталась сохранить личное пространство даже в том положении, когда его не могло остаться, а после выкуривала одну сигарету, две, три, чтобы прийти в себя. Иногда она чувствовала себя опустошенной, иногда – уставшей и вымотанной, но довольной – никогда.
Дима, если и замечал, то никогда эту тему не поднимал. Ему было все равно. В том, как Катя торопилась уйти на балкон, набросив халат на голое тело, – скрыться из поля его зрения, когда он был разморен до такой степени, что в нем просыпалась сиюминутная нежность – было что-то от затравленного животного. Он старался не трогать ее, зная наперед, что когда она приведет мысли в порядок, Катя вернется хотя бы для того, чтобы выгнать его.
Они встречались у Кати на квартире без какого-либо графика. Дима писал, что может вечером заехать, и Катя отвечала, будет его ждать или нет. За месяц ей действительно пришлось перебрать свою тумбочку, освободив верхний ящик для всякого барахла, которое ей посоветовали завести подруги, когда узнали, что у нее кто-то есть. Какую-то часть они притащили сами, и в итоге тумбочка до отказа была забита такими вещами, о которых Катя прежде и не догадывалась.
– Так кто этот парень, пробивший укрепленную стену? – смеялась Надя.
– Я же говорила, здесь ничего такого нет, – оправдывалась Катя. – Мы просто занимаемся сексом.
– Да-да, – подала голос Марина. – Консервативная девственница-мизантропка отдалась первому попавшемуся мужику, а потом стала с ним спать по дружбе. Не потому что он ей понравился, а потому что… Что? Потому что она боится после этого остаться одна?
Девушки засмеялись. Никто и представить не мог, чтобы в такой самоуверенной, себялюбивой, агрессивной девушке, как Катя, существовала боязнь остаться одной. Катя опасалась и не без причин, что, однажды переступив через себя, снова совершить этот подвиг не сможет. И Диму она использовала, как ступеньку. Он был красив, неглуп и довольно умел в том, о чем она до сих пор знала лишь по случайно прочитанным «Пятидесяти оттенкам серого» (книга была добросовестно сожжена на заднем дворе, пока дома никого не было) и по порносайтам, которые с пубертата посещала нередко. Катя думала, что, используя Диму в этом ключе, она сможет без стеснения идти дальше, когда стоять на этой ступеньке надоест. Это была своего рода попытка выйти за пределы зоны комфорта и освободиться. От чего – она сама не до конца понимала.
В том, как она объясняла себе существование Димы в своей жизни, никогда не было ничего романтичного, но все, даже психолог, – та же женщина, у которой она была в последний раз, – думали иначе.
– Вы молодец, – Галина Николаевна (так звали ее нового психолога) улыбнулась поверх своих убогих толстых очков. – Это большой шаг вперед.
– Мне это нелегко далось, – призналась Катя, вспоминая, как первое время она не могла найти себе места в своей же квартире.
Даже если Галина Николаевна не говорила об этом, по ее полуулыбкам и вопросам о Диме, Катя понимала, о чем она думает.
– Понимаете, Екатерина, – говорила она, – важно не то, чтобы вы прекратили остерегаться людей, а то, чтобы вы нашли остов, который будет вас поддерживать среди людей. Это не человек, а уверенность в том, что вам ничего не угрожает. Это возможность свободно жить и свободно чувствовать.
– Я не понимаю.
– Вы очень скованы. Ваша рассудительность стесняет вас, но разве внутри вас нет чувств?
– Это мой тип мышления. Мой характер.
– Разве? А мне видится, что вы очень страстная натура, но вы сублимируете свои желания и единственное выражение, которое они находят, – это занятия спортом, учебой, это ваши кружки по лепке, ваша редколлегия, ваш театр. Этого много, но этого все еще недостаточно. Ведь ничего из этого вы не любите.
Катя пожимала плечами. В этом была часть правды. А другая часть… О ней они еще не говорили.
Юля в университет не вернулась. Время от времени Катя с ней списывалась, и эти разговоры, пусть и короткие, не выходящие за рамки тривиальной дружбы, которую они имели, составляли самые яркие минуты ее жизни в последнее время. Иногда она перечитывала их переписку и пыталась представить, с каким лицом писала Юля: была ли она радостна, была ли она задумчива, думала ли она, что написать столько, сколько об этом раздумывала Катя? Порой Кожуховой казалось, будто она надоедает Юле, и она представляла, как та с примесью раздражения пишет ей ответ, щедро сдабривая его смайликами. И пусть Юля писала, что рада, что Катя о ней не забывает, девушка все равно часто бывала расстроена.