Дима дописал сообщение и бросил телефон на широкий подлокотник. Он был уверен, что Катю его жизнь вне стен квартиры мало интересовала. Она никогда не пыталась заглядывать в его телефон, если он сам не поворачивал к ней дисплей.
– Что, прям так сильно пахнет? – спросил он, кладя голову ей на макушку. От нее пахло также.
Катя приподняла голову, прислушиваясь к запаху его мокрых волос.
– Омела и корица, – фыркнула она. – В моей школе тебя бы избили за такое.
– Блин.
Диме было все равно, чем от него пахнет: мятой, грейпфрутом, клубникой или дыней. Он не чувствовал на себе запахов. Он в принципе не отличался особо развитым обонянием, поэтому не умел оценить духов, которыми так часто женщины и девушки обливали себя, будто из ведра, рассчитывая то ли перебить свой природный запах, то ли привлечь кого-нибудь, но в итоге привлекали исключительно рассерженных пассажиров общественного транспорта.
Катя же была человеком другого склада. Она была той, у кого болит голова от сильных запахов, той, кто реагирует на пыль аэрозоля чихом, кто без стеснения говорит людям в лицо, что от них дурно пахнет. Многих запахов, вроде сирени или можжевельника в купажных винах, она назвать не могла, но всегда чутко улавливала их появление. Нередко Катя связывала отдельные запахи с людьми, но эти запахи имели больше общего с ее личными впечатлениями, чем с их манипуляциями. Например, Надя пахла сыростью и пудрой, Наташа – свежим сеном, Дима…
Дима пах дыней и клубникой, его волосы пропитал запах омелы и корицы. Это были ее запахи.
– Смотри аккуратнее на улицах, – сказала Катя. – А то поймают хачи в метро и скажут, что ты педик.
– Если меня хачи будут в метро обнюхивать, то я предъявлю им «реверс»12. Да и поздновато для метро.
По телевизору шли новости. С экрана что-то вещали на английском, и Диме было слишком лениво вслушиваться в речь корреспондента.
– Почему ты смотришь столько новостей? К тому же на BBC.
– Я подумываю о том, чтобы пойти в Дипакадемию или МГИМО на международные отношения. А может, на госустройство, но английский все равно пригодится и там, и там.
Катя теперь уже жалела, что не последовала совету отца сразу. Теперь она была обречена терять на филологическом четыре года!
– Вау, – запоздало отреагировал Дима.
– Я не говорила?
– Ты в принципе со мной своими планами редко делишься.
Катя усмехнулась и отстранилась. Она вдруг вспомнила, что человек рядом с ней был ей никем.
Катя поднялась, чтобы поставить кружку в раковину. Мытьем посуды она брезговала (собственно, она и посудомойку не всегда догадывалась разгрузить), но завтра должна была прийти Светлана Евгеньевна, ее уборщица, она бы и кружку помыла заодно. На диван Катя не вернулась.
Дима почувствовал, как изменилась атмосфера, но говорить ничего не стал. Громко прихлебывая горячий чай, он открыл чат с Игорем.
«Да это было всего один раз!» – пришло сообщение.
«Зато запомнится на всю жизнь», – со смешком отправил Дима. «Чего ты хотел-то?»
«Едешь с нами на дачу на этих выходных?»
Дима посмотрел на Катю. Она распустила балдахин и лежала на кровати. За его легким маревом проступал только неясный свет ее мобильного, мертвой бледной маской выделяя ее лицо.
«Когда?»
«Выезжаем как всегда в пятницу, а там как получится».
На пятницу у них были билеты в театр. Как и обещал, Дима нашел, как ему казалось, достойное представление, – «Монте-Кристо» в Московском театре оперетты – и сейчас ему отказываться было не с руки. Не столько потому, что он уже потратился на билеты на первый ряд в бельэтаж, сколько потому, что, пока искал что-нибудь, от чего Катя не стала бы воротить нос, читал всевозможные афиши и отзывы и сам заинтересовался постановкой.
«Я пас».
«А че так?»
Дима не ответил. Он зашел в приложение, чтобы заказать такси, когда снова пришло сообщение от Игоря:
«Дим, братву на сиськи не меняют».
«Себе почаще об этом напоминай».
Катя немного полистала Twitter. Обычно Диму не приходилось выгонять: он никогда не засиживался надолго, но в последнее время он уезжал из ее квартиры все позже. Катя уже не относилась к его присутствию так настороженно, как раньше, когда она не знала, куда себя деть в его присутствии, и предпочитала делать вид, что его не существует. Стоило послеоргазменной неге схлынуть, как поднималась огромная волна то ли страха, то ли пустоты и наваливалась на нее с той силой, с которой реальность порой выбивает землю из-под ног мечтателей. В такие моменты присутствие Димы становилось неуместным, хотя тот и позволял ей прижаться к себе, когда Катя вдруг испытывала острый приступ нежности и одиночества, высасывавшего душу из-за близости, в которой не было чувств. Дима никогда ее не отталкивал. Он притягивал ее за талию, имитируя объятие и даже на нее не смотря, словно видеть ее было неприятно. И правда, Дима не любил нежностей после секса, когда он чувствовал себя слишком открытым, уязвленным, пустым и равнодушным, – они раздражали его, почти пытали, высасывая последние крохи тепла из его тела. Пожалуй, Катя не существовала для него даже как личность. Он спрашивал, как ее дела, чтобы завести разговор, она отвечала, что нормально, только из необходимости ответить. Как-то так получалось, что в постели они разговаривали больше, чем вне нее.