– А чего ты так вынарядилась? – спросил Дима. Он сначала и не заметил этого. Мужчины вообще мало обращают внимания на то, в чем ходят их жены и девушки, как они красятся, как они выглядят. Они становятся привычкой, которая в зависимости от того, насколько мужчина влюблен, доставляет либо величайшее удовольствие, либо ужаснейшую скуку.
У Кати едва пар из ушей не повалил. Она подчеркнуто медленно отвела лорнет от глаз и, поджав губы, ответила:
– Ты пришел в театр, а не в пивнушку.
Дима хмыкнул.
– Конечно, здесь наверняка немало людей повоспитаннее меня, но никто не сияет так ярко, как ты.
Катя не поняла, была это издевка или комплимент, поэтому сочла за благо промолчать. Она с досадой думала о том, что могла бы сейчас отмечать день рождения Марины, а не сидеть как на иголках в зале, полном незнакомых людей, настойчивое, осязаемое присутствие которых не сдерживал даже подлокотник (Катя то и дело сталкивалась локтями со своим соседом, тяжело пыхтевшим рядом с ней весь первый акт). Однако она по-прежнему как будто на что-то рассчитывала. В ней теплилась надежда на то, что Дима, почувствовав ее настроение, выведет ее из зала, а потом они немного погуляют на улице, пока она не придет в себя. Но вот свет стал гаснуть, а Дима продолжал сидеть в телефоне, пока портьеры не разъехались.
Как молча они сидели во время мюзикла, также молча они поднялись с кресел и спустились вниз. Дима торопился. Катя видела это по тому, как он нервничал, стоя в очереди у гардероба. Его хватило лишь на то, чтобы насильно натянуть на нее пальто и, быстро попрощавшись, выскочить вон.
Катя стянула пальто и переобулась. Он даже не заметил, что на ней по-прежнему были туфли, а не ботильоны. Она сложила свои вещи и, подняв глаза, заметила, как из дальнего зеркала на нее смотрит хрупкая бледная девушка. Катя будто вблизи видела ее светлые грустные глаза и горькую обиду, кривившую лицо под слоем макияжа.
Это видение рассеялось также быстро, как и появилось. Мимо зеркала проходили люди, и Катин силуэт в нем едва уловимо мерцал.
Катя открыла свой календарь. Через пару дней должны были начаться месячные. Это ее немного обрадовало, и она утерла краем платка выступившие в уголках глаз слезинки.
– Это просто гормоны, – успокаивала она себя. – Чертовы гормоны.
Подъехало такси, и Катя вышла на улицу. В дверях ее застал резкий порыв ветра, словно пытаясь загнать ее обратно. Когда Катя вышла, ее вдруг объяла тревога: ей стало дурно, к горлу подкатила тошнота, вдохнуть удавалось через раз из-за сердца, вдруг ставшего таким тяжелым, что грудь распирало. Прислонясь к стене театра, она смотрела на такси, за рулем которого сидел незнакомый, обросший густым, точно шерсть, волосом мужчина, ничуть не внушавший ей доверия. Она сунула руку в сумочку, и обнаружила, что забыла свой серебристый нож. В глазах неожиданно поднялись слезы.
Катя, стараясь не моргать, чтобы слезы не нарушили чувствительность сенсора, нашла приложение такси и отменила заказ. Она боялась пользоваться такси в темное время суток и, не способная пересилить этот свой иррациональный страх, поплелась вниз по улице к метро. До метро она так и не дошла. Обогнув переход, Катя вышла на Театральную площадь.
Величие, которым обладает искусство, способно заглушать наши тревоги. Величие, которым обладал Большой театр, навеки связанный с классической школой русского балета, связанный с Чайковским больше, чем стоявшая на Никитском бульваре консерватория имени Петра Ильича, носило в себе царственный отпечаток истории и обладало уверенностью монолита, пережившего эпохи. Смотря на его парапет, на крыше которого возвышалась античная колесница, Катя мысленно откатывалась в прошлое, когда люди, одетые ничуть не хуже, чем она, носившие фраки, костюмы, вечерние платья, искали общества друг друга в этих стенах, питая их своим великолепием и умом. Это светское общество, существовавшее лишь в ее воображении и тягу к которому она угадывала в себе по любви к французским романам, золотым коконом обступило ее, приглушая тревогу. Оставаясь на перепутье между веками, когда глаза видели массу, подчинившую элитарную культуру, и мелькание фар, уши слышали обрывки их простых, лишенных изящества слов, а разум, подчиненный ощущению тела, – приятным объятиям дорогой ткани, тяжести мехов и драгоценностей – по-прежнему пребывал среди блеска хрусталя и бокалов, Катя будто сквозь толщу воды услышала свое имя. Но это было не столько ее имя, сколько сочетание звуков, которые были привязаны так крепко к самому ее естеству, что не откликнуться – хотя бы частичкой души – она не могла. Оклик повторился, вытягивая ее наружу из мечтаний, и сошлись две вещи: ее имя и знакомый голос. Это звали ее.