Саша был отдушиной, чистым воздухом – до того чистым, будто ты дышишь через маску, не уверенный, что тебе подают кислород. Таким знала его Катя, потому что именно эту маску он хранил для нее. То ли по наущению отца, то ли он действительно питал к ней какие-то чувства, но Саша изо всех сил старался понравиться Кате, никогда себя не навязывая, но всегда предлагая.
– Что ж, хорошо. Я вызову такси…
Саша достал мобильный.
– Нет, я не…
– … и подброшу тебя до дома, – закончил он. – Меня же ты не боишься?
– Спасибо. Извини, что напрягаю тебя.
– Мне это только в радость, ты же знаешь.
Катя знала, и ей было стыдно.
Домой она вернулась в двенадцатом часу. Произошедшее все еще не выходило у нее из головы.
Катя бессильно опустилась по стене. На глаза без конца набегали слезы. Она чувствовала себя разбитой, ненужной, и в этот момент она была ближе к своему «я», чем когда-либо. Ближе к обиженному, никому не нужному ребенку, ближе к зашуганой маленькой девочкой с железной волей, умевшей терпеть, но неспособной смиряться.
Она бросила затравленный взгляд на зеркало. Как он посмел ее бросить?!
– Quelle allure et quelle stature, – Катя смеялась над собой, чувствуя, как в груди рычит от невыносимой обиды гордость, как она горит огнем и требует отмщения. – Un vrai modèle de droiture, Une force de la nature13.
Повелась! Она на него повелась! На красивого, неглупого, флегматично-равнодушного ко всему парня! Повелась даже вопреки разуму, вопреки тому, что у них был уговор!
Катя была в бешенстве. Как бы ей ни было плохо, она злилась на себя за то, что позволила себе обмануться его редкой нежностью. Как нелепо, как больно разочаровываться в том, что привык считать своим! Она была уязвлена сильнее, чем могла вообразить. Сердце, словно прошитое сотней иголок, болело и ныло, голова горела от унижения, и краска заливала все ее лицо.
Дурость! Какая дурость! Как она могла подумать, что за этим приглашением на мюзикл есть что-то большее, чем простой интерес – не к ней, к мюзиклу! Нет, она не была создана для любви. Но как будет приятно отомстить!
– Поклянись мне головой, – со злыми слезами прошептала Катя, не отрываясь от сверкающих в зеркале глаз, запоминая отражение, выглядевшее таким жалким, что от одного его вида становилось тошно. В эту минуту она была сама не своя. – Что эту тварь повесят14.
***
На следующий день Дима проснулся у унитаза. Его мутило, болела голова. Во рту стоял кислый привкус вчерашней пиццы. Воспоминания о минувшей ночи возвращались обрывками, и с каждым новым воспоминанием желудок скручивало все сильнее. Он едва нашел в себе силы подняться и найти за зеркалом заначку на черный день. Он сгреб в охапку все, что нашел, и сел у туалета, разбрасывая по ванной комнате бластеры от таблеток.
Его снесло под утро уже после того, как он увел в спальню вторую девчонку, – ту, у которой были широкие округлые бедра и мальчишеская грудь. Дима едва успел выбраться из-под нее и добежать до туалета, когда его скрутило. Он понемногу вспоминал, как время от времени к нему заходил то Игорь, то Максим, то Вова, чтобы посмотреть, не умер ли он прямо там у толчка. Кто-то принес графин – он наполовину пустой стоял у стиральной машины. Дима закинул в рот несколько таблеток активированного угля и опрокинул графин. Из уголков его губ вниз по груди потекла вода. Дима немного отдышался. Постепенно к нему возвращалась чувствительность. С подбородка на трусы капала вода. Он отдаленно почувствовал липкий холод и отодвинул резинку. На члене по-прежнему висел использованный презерватив. Его вырвало.
С воспоминаниями о пьяной вечеринке на даче мешались смутные образы театральных декораций. Дима уже было решил, что бредит, когда вспомнил, что успел за вечер побывать еще и на мюзикле. От воспоминаний о том, с кем он там был, стало еще хуже. Дима едва дышал из-за приступа удушья, а рвота все не подходила. Его желудок был совершенно пуст, и в то же время слишком полон, чтобы снова подвергать себя пытке водой.
Дима включил душ в кабинке и заполз внутрь. Вода прохладными струями била по его спине и стекала по волосам. Голова немного прояснилась, мысли обрели номинальную связность, но лучше все не становилось. Чем больше он вспоминал прошлый день, тем хуже ему было, и не потому, что его мучило раскаяние, скорее ему не нравился контраст двух миров, в которых он побывал за один вечер. Они будто высосали из него душу, перекроили и всунули обратно. Как одновременно в его жизни могла существовать Катя, богатая девочка с алебастровой кожей и бриллиантовыми сережками, и какие-то непонятные девки, спокойно приезжавшие на дачу к незнакомцам пусть и по приглашению однокурсника. Будь Дима трезв, он бы, наверное, возгордился тем, как ловко умеет засунуть руку в трусы девчонкам разного класса, но сейчас ему было плохо, и тошнило просто от того, что он дышал.