Дима почему-то вспомнил, как перед уходом мельком, совершенно случайно увидел Катины ноги. Она была в туфлях с тонкими ремешками, а он уперто заставлял ее надеть это однобортное пальто. Ему вдруг стало смешно, но вместо смеха из горла вырвалась черная желчь. С этого момента ему полегчало.
Когда он дополз до кухни, был уже полдень. Голова была забита ватой вместо мозгов, резь в желудке не проходила. Выглядел Дима тоже ужасно, поэтому, едва он появился на пороге кухни, Игорь молча поднялся из-за стола и намешал ему какого-то порошка.
– Пей.
– Выглядит так, будто ты туда мела натер.
– Так и было. Пей. Залпом.
Диме большого труда стоило не выплюнуть мутную жижу обратно в стакан. Заметив, что его больше не рвет, Игорь протянул таблетки и воду.
– Это от головы.
– Лучше бы топор.
Дима осушил еще один стакан и упал за стол. Вытянув руки перед собой, он уронил голову, борясь с головокружением. Его мутило от каждого движения, звука или запаха.
С улицы раздавались приглушенные голоса, наверху скрипнула дверь. Шкварчащая на сковороде яичница разбрызгивала масло по плите, и его шумные горячие капли будто прожигали Димин мозг. Желудок крутило то ли от голода, то ли от интоксикации.
– Давно тебя так не рубило, – сказал Игорь, выпуская в окно сигаретный дым.
– Алкашка паленая, – выдавил Дима через зубы.
Игорь пожал плечами. Паленая или нет – Дима очевидно перебрал. С ним такое случалось время от времени. Он много работал, выходя из дома разве что в качалку и потрахаться, голова была постоянно забита кодом и проектами. Они преследовали его даже во сне. Дима не умел зарабатывать деньги постепенно по схеме «заработал-потратил-заработал», поэтому часто брал заказов больше, чем стоило, доводя себя до ручки. Игорю это не нравилось. Он никогда не заботился о том, что будет через месяц, неделю или даже завтра, и, смотря на Диму, все больше убеждался в том, что жить, работая на себя будущего, существование которого постоянно находится под угрозой и зависит от случая, – спускать время в унитаз. Как и многие молодые люди, Игорь хотел свое «здесь и сейчас», не заботясь ни о чем другом.
– У тебя все нормально? – вдруг спросил Игорь.
Дима повернул к нему голову. Желудок понемногу успокаивался, и вместе с тем глох шум в голове.
– Почему ты спрашиваешь?
Игорь затянулся сигаретой.
– Не знаю. Просто непривычно видеть тебя таким разбитым. Опять весь день сидел у компа?
– Нет… Возможно.
Дима опоздал в театр именно потому, что «весь день сидел у компа». Ему срочно нужно было доделать модель ЖК, про которую он совершенно забыл в массе других дел, и он вылетел из квартиры, едва не забыв телефон на столе.
Игорь вытянул вторую сигарету.
– Завязывай столько работать. Найди себе что-нибудь постоянное в том же Яндексе или Мейле. Полегче станет.
– Не хочу.
Дима, как и многие ребята его поколения, не видевшие в жизни смысла, но очень хотевшие его найти, был склонен к апатии. Она могла месяцами гнездиться где-то у него в грудине, накапливая чувство невероятной тоски, но в один день она прорывалась, и Диме приходилось брать перерыв в работе и искать нечто, что могло если не наполнить его смыслом, то хотя бы развеселить. Кроме того, Дима вовсе не был трудоголиком. На сверхурочные он был не готов, к посменному графику относился скептически, да и к раннему подъему был не приучен. Он ни за что не позволил бы сковать отвоеванную свободу.
С раннего детства Дима смотрел на свою семью, – на пьющего отца, на забитую, серую мать – смотрел на халупу, в которой они жили, и до смерти все это ненавидел. Ему приходилось самому почти полностью себя обеспечивать на те деньги, которые он получал, загружая и разгружая грузовики. Да, жизнь стала лучше с тех пор. Петя научил его кодить, и деньги перестали быть мерой его детского счастья. Но время от времени Дима все равно просыпался ночью в холодном поту. Ему снилось детство и побои, и в этих снах к нему сквозь время тянулись невидимые руки пустой, облезлой, как дворовый кот, квартиры. И поэтому он не мог остановиться – он все еще бежал.