– Я набрал всяких сладостей, – крикнул Дима с кухни. – Не знаю, какие ты любишь.
«Я убью тебя, если будешь орать», – хотелось крикнуть Кате, но у нее буквально не было на это сил.
– С чего ты вообще взял, что я хочу сладости?
– Не знаю, – признался Дима. – В Инсте кучу шуток на эту тему видел.
Он открыл дверцу буфета и наугад достал один из пакетов, выстроившихся в два ряда у задней стенки. На этикетке, приклеенной к упаковке, крупным шрифтом были написаны иероглифы, ниже шел абзац на английском. Дима не стал читать и, закинув горсть из пакета в сито, залил заварник кипятком. Когда он закрывал дверцы буфета, ему показалось, что левая дверца ходит в пазах. Такое случалось нередко: верхние шкафы на кухне были подвешены выше, чем Кате было удобно, но не так высоко, чтобы ей была необходима какая-то дополнительная опора, поэтому, когда она открывала дверцы, то тянула их немного вниз, расшатывая петли. Дима залез под мойку и достал небольшой чемоданчик с инструментами – Катя купила его как игрушку, когда Дима в последний раз пожаловался на отсутствие в ее квартире банальной отвертки. Конечно, благодаря сервисному центру своего ЖК Катя со многим могла справиться сама, просто позвонив, но было что-то отдаленно приятное и даже смешное в том, чтобы Дима подтягивал какие-то болты в ее квартире. Это напоминало сцену из порно: слесарь за секунду устраняет поломку, а потом полчаса трахает хозяйку во всех позах.
Катя вытянула руку и приоткрыла занавес балдахина. Дима ковырял в шкафчике отверткой, и то, как фривольно он чувствовал себя в ее квартире, раздражало так, как в детстве ее раздражал сосед по парте, сдвигавший ее на самый край своими острыми локтями. Вся мебель в кухне была актом отцовской веры в отечественного производителя, поэтому спустя три года после покупки в ней приходилось что-то подкручивать. К счастью, патриотизм Сергея Анатольевича не распространился на остальную квартиру, иначе в ней было бы сложно жить. Не то чтобы Катя могла отличить отечественный материал от зарубежного, но, когда люстры и кафель были итальянскими, а техника немецкой, жилось как-то легче: дороговизна и наклейка «Made in Italy» (где на место «Italy» можно было подставить любою другую европейскую страну) служили гарантией качества для россиян на протяжении не одного десятилетия, что, конечно, не всегда было правдой, но всегда – поводом для мелочной гордости.
Дима бросил отвертку в чемодан, инструменты зазвенели. Катя поморщилась от резкого звука и задвинула шторку. Когда Дима подошел к кровати, чтобы поставить поднос на тумбу, в нос ударил густой запах чая и меда, от близости пара Кате почудилось, будто у нее поднялась температура. Шторка отодвинулась, и девушка почувствовала, как за спиной проминается матрас. Она медленно повернула голову, когда Дима перевалился через нее на центр кровати и притянул к себе кокон, в котором она лежала.
– С чего вдруг такие нежности? – спросила она из-под одеяла. В какой-то степени тяжелая рука, перекинутая через нее, успокаивала близостью другого человека. В такой же степени эта рука, давившая на ее плечо и не дававшая повернуться, раздражала: под ней она чувствовала себя увальнем.
– Не знаю, – признался Дима. – Просто.
– Просто?
– Настроение хорошее, вот и все.
Дима знал то, как самоотверженно Катя умела портить момент, поэтому не собирался много говорить: она цеплялась к словам, язвила, насмехалась и больно жалила, когда была в плохом настроении. Дима в тайне думал, что таким, как она, лучше и вовсе запретить говорить, потому что те мерзкие слова, что вырывались из ее рта совершенно бездумно, цеплялись к людям, как репейник – от них трудно было избавиться, еще труднее их было забыть.
Катя вытянула голову и принюхалась к травянистому аромату, среди которого путались сладкие нотки молока.
– Это улун?
– Не знаю, – Дима пожал плечами, и его рука немного сдвинулась на ее боку. – Наверное.
– Ты прочитал, как его заваривать?
– Ну, я кипятком залил.
– Придурок.
Дима фыркнул, но отвечать не стал. Лучшим оружием против Кати было молчание.
– Я купил обезболивающие, – вдруг вспомнил Дима.
– Я не пью обезболивающие.
У Кати не было действительно серьезных причин так себя ограничивать, но все детство ее бабушка, проработавшая медсестрой больше сорока лет, рассказывала всякие истории из больницы. Среди них были и случаи, когда у пациента вырабатывалась толерантность к определенному компоненту и необходимые ему лекарства переставали действовать, в частности, обезболивающие. Страх, что в определенный момент – в самый решающий момент – у нее обнаружится толерантность к какому-нибудь чрезвычайному необходимому препарату, Катя вынесла именно из той поры и старалась пить как можно меньше таблеток, потому даже курсы противовирусных или антибиотиков почти никогда не пропивала до конца, что было несусветной глупостью с ее стороны.