Минул пятый час их посиделок. Кафе заполнилось людьми, и среди грохота тарелок и музыки разговор зашел о главном в жизни каждой девушки – главном, но не центрообразующем.
– Как у тебя дела на личном?..
Лера поперхнулась, кашляя пополам с гоготанием.
– В личном? У меня? Как на западном фронте! Без перемен! – это была ее любимая шутка, которую она вворачивала каждый раз, стоило спросить про личную жизнь. – Если ты думаешь, что учеба в военке неизбежно обеспечивает каждую особь женского пола вниманием со стороны счастливых обладателей члена, то ты ошибаешься. Во-первых, наш факультет обитает отдельно от «мужских» факультетов. Кто-то ходит в буфет, чтобы познакомиться, но мне как-то фиолетово. Во-вторых, бытует мнение, что мужское внимание приятно женщине, но мне на него, как ты знаешь, тоже побоку. Мисима хорошо написал, а Чхартишвилли хорошо перевел: «Женщина, которой говорят комплименты, чувствует в душе то, что привычно проституткам17».
– С чего ты взяла, что они непременно чувствуют отвращение?
– Не думаю, что проституткам привычно чувствовать наслаждение хотя бы потому, что работа редко приносит удовольствие.
– А если расставить другие акценты во фразе? Женщина радуется, услышав комплименты, тогда как проститутка получает этих комплиментов столько, что они становятся для нее чем-то привычным?
Лера задумалась, подняв глаза к потолку.
В Лере Катя часто узнавала себя, но себя такую, которая приняла жизнь, себя и не собиралась (и не хотела, и боялась) что-то менять. Она была решительнее Кати (Лера смогла принять то, что была отщепенцем, и не боролась с этим), но трусливее (в ее нежелании бороться была не только природная флегматичность, фатализм, но и страх оказаться в неловкой ситуации). В Лере не было раскола – она не тянулась к людям. Она их презирала и делала это очень по-английски, если считать цинизм исключительно английской добродетелью.
– Что ж, может и так, – сдалась Лера. – Не узнаем без фразы-оригинала. А что у тебя на личном? – на последнем слове она игриво повела бровями, и Катя рассмеялась.
Катя уже открыла было рот, чтобы поведать обо всех своих бедах, как вдруг Лера резко вскинула голову, поворачиваясь в зал. Она, как пес, чувствовала знакомых за версту.
– Отставить личное, к нам прямой наводкой движется придурок.
Катя обернулась. К их столику шел высокий парень с глуповатой улыбкой и круглыми глазами навыкате.
– Краткая ориентировка, – в полголоса сказала Лера, не переставая улыбаться и махать ему. – Идиот от псковской погранки. Когда я говорю идиот, это значит, что у него IQ, как у хлебушка, а не просто для красного словца, как обычно. Поступил на наш курс не просто в числе последних, а самым последним вместо мудреца, который решил, что эта шаражка не стоит усилия быть пережитой18. Самый удачливый засранец на курсе, потому что как-то иначе объяснить то, почему его все еще не выперли, просто невозможно. Для академии своего рода Петр Первый, только тот прорубил окно из России в Европу, а этот – девкам из региона в Москву.
– В смысле?
– Вывозит академских девчонок на московские вписки к своим знакомым. Надеюсь, он скоро будет выдавать им желтый билет… Привет, Вова!
Тон Леры сразу же изменился, в ее голосе будто заиграло солнце, и сторона лица, обращенная к Кате, просветлела от радостной улыбки, будто эта неожиданная встреча и правда принесла ей радость. Кожухова натянула на себя ту же маску и кокетливо помахала рукой. Она была навеселе.
– Все еще возишь своих девок безбилетными? – спросила Лера, когда Вова присел рядом с Катей.
– Да нет, – протянул парень, тупо мыча, как корова, – у них у всех есть Тройка.
– Очаровательно, – глаза Смоляной блеснули озорством. – Стало быть, и у тебя желтый билет есть?
– Ну он, кажется, не желтый, – он порылся в карманах и вытащил проездной. – Синий, вот.