А потом она узнала, что все это время Олег продолжал встречаться с Мариной.
В конце концов, она не выдержала и сломалась.
Надя лежала в ванной, и тонкие кровавые змейки вились вокруг ее запястий. Она смотрела на них и плакала. Ее сердце надрывалось от жалости за себя и за горе, которое своим уходом она доставит подругам. Она не была уверена в своей матери, но для Марины ее потеря наверняка стала бы горем. Во всяком случае, она на это надеялась.
Ее жизнь была абсолютно безнадежной. Она не могла быть дочерью, которую хотела ее мама, она не могла быть достойной подругой Марины, хорошей ученицей, как Катя, она не могла быть даже хорошей девушкой, которую бы просто любили, и всю жизнь она притворялась, притворялась, притворялась.
Надя просто устала быть тем, кем она не являлась.
***
Катя очень не любила говорить по телефону, но с появлением Димы в ее жизни телефонные звонки перестали казаться такими уж неудобными. Страх перед «своим ФСБшником», в существование которого верили добрых две трети страны, рассеялся под давлением необходимости время от времени слышать живой голос. Вот и сейчас Катя решила позвонить Наташе вместо того, чтобы писать. У нее создалось впечатление, что они давно не разговаривали, хотя та регулярно присылала голосовые сообщения.
Наташа болела. В последнее время она будто бы и не выздоравливала вовсе. Врачи предполагали, что это связано с ковидом, который она подцепила где-то в конце июля или начале августа. Тогда у нее была высокая температура, воспалились лимфатические узлы и по телу пошла какая-то сыпь. Врачи не стали уделять ей много внимания, когда ПЦР-тест выявил коронавирус, но с тех пор она столько болела, что даже Катя, априори верившая, что реальной жизни не присуща ни трагедия, ни драма, начала волноваться о ее здоровье.
– Наташ, как у тебя дела?
– Нормально, кажется, – закономерно ответила та. Вопросы о ее здоровье за последние три месяца изнуряли больше, чем болезнь.
– Уверена? Ты в последнее время из кровати не вылезаешь.
– Папа говорит, что это последствия ковида.
В тот год все сваливали на последствия от ковида. Люди умирали от рака в инфекционных отделениях, потому что ПЦР ошибочно диагностировал ковид, скорая отказывалась приезжать к людям, не проявлявшим симптомы ковида, отчетность путала и того больше: кто-то летальные исходы после операций прикрывал смертью от ковида, кто-то наоборот смерть от ковида прикрывал смертью от чего-то другого. Государство дышало соответственно с указаниями вышестоящего руководства, а чем оно жило – мало кто знал.
– Хочешь, я навещу тебя?
– Нет, нет, не стоит. Вдруг, это снова ковид?
– Я надену маску.
– Не глупи.
– Две маски!
Наташа рассмеялась и все-таки уверила Катю, что приезжать не нужно. Так же считали оба их отца. Когда Катя пожаловалась на Наташино здоровье в прошлый раз, Сергей Анатольевич что-то недовольно пробурчал и на следующий день предложил Владимиру Львовичу положить Наташу на обследование, но тот отказался. Катя его понимала: в больницах вероятность заразиться какой-нибудь дрянью была в разы выше, и все же она хотела бы, чтобы Наташа прошла какое-нибудь обследование.
– Что ж, ладно, – сказала Катя. – Пусть это будет ковид. Но все-таки тебе не стоит так относиться к своему здоровью.
– Ой, только вот этого не надо мне! Мне не нужна вторая мать.
Они поболтали еще немного. Катя рассказала про день рождения Марины, про приезд Артема, минуя все, что так или иначе могло быть связано с Димой. С ним она не разговаривала уже несколько дней. Она даже не знала, пошел ли он в клинику. Последние вечера она провела за учебой, наверстывая материал, изучение которого было благополучно отложено до лучших (или худших, как сейчас) времен, но перед сном часто проверяла телефон на предмет новых сообщений – она ждала, что он напишет. Иногда Катя даже жалела, что была резкой, но вовремя себя одергивала, зная, что была права. Однако, как это часто бывает, осознание своей правоты ничуть не облегчало жизнь. Катя говорила себе, что не готова жертвовать своим здоровьем ради секса с человеком, который был ей безразличен. Но даже если про себя она относила Диму к категории безразличных ей людей, глубоко внутри она все равно беспокоилась о нем. Впрочем, это беспокойство не было тем, что мешало ей спать.