– Да, но мне нечего стыдиться!
– Ой ли?
Катя промолчала.
– Все люди страдают за закрытыми дверями, – продолжал Дима. – Но если у тебя есть друзья, которые помогут тебе, то какой смысл лить столько слез? Сегодня у Нади были вы с Мариной, а у тебя был я. И ничего плохого не случилось. Просто одна истерика. Поверь мне, если она передумала, то больше она такого не повторит. Уже скоро будете снова закадычными подружками, и для этого не нужны ни мать, ни отец.
У Димы не было опыта общения с самоубийцами, но он очень хорошо их понимал. Он не старался не задавать себе вопросов «Почему?» и «Зачем?», боясь однажды не найти ответа, и, будто в память о том, что когда-то обладал возвышенной, чувствительной душой, он понимал и принимал всех людей, сколь убогими бы ни были их поступки. Принимал умом, но сердцем – никогда.
– Если мне будет плохо… я могу позвонить тебе?
– Ты и так делаешь это очень часто, и я всегда отвечаю, верно? – хмыкнул Дима. – Так что да. Можешь.
Другая новость, совсем не к месту крутилась у него на языке. Он пытался ее удержать, но молчание затягивалось, и он выпалил:
– Я, кстати, анализы сдал. Результаты сегодня пришли. Хотел тебе написать, но все времени не было, а тут ты позвонила. Если тебе еще интересно, то я здоров, как бык.
Катя кивнула. Ей было как-то не до этого.
Он закинул руку ей на плечи и, притянув к себе, поцеловал в макушку.
– Поехали домой.
Глава 17. Правило шестое: кто-то другой
Через неделю Надю выписали. Царапины быстро затягивались, шов наложили только на одну руку. Психолог, поработав с ней несколько дней, сказал, что «девочка оклемалась», и с его разрешения ее отпустили домой. Во многом такое быстрое возвращение было связано с суетой, которую навела вернувшаяся Анжелика Кузьминична и Иван Евгеньевич, отец Марины, да и сама Марина, дежурившая часами у койки Нади, чтобы той не было скучно, всякий раз одергивала врачей, приходивших напомнить об ограничении часов посещения стационара.
По утверждению многих, Надина мама была самой страшной женщиной, которую им только доводилось встретить за всю свою жизнь. Ее вспыльчивый, стервозный характер тиранши, сочетавший в себе маниакальность перфекциониста и расчетливость убийцы (а в том, что эта женщина могла убить, никаких сомнений не было), уравновешивался лишь спокойствием и ласковостью дочери. Но теперь, когда Надя лежала в больнице и не имела возможности вцепиться в поводья от материнской узды, Анжелика Кузьминична ругалась с персоналом по три раза на дню. Медсестры после столкновения с ней убегали в слезах, врачи после нескольких провальных попыток ее отчитать прялись по углам.
Почему Анжелика Кузьминична не поторопилась приехать из командировки? Потому что она придерживалась одного очень верного правила: человек может и будет делать все, что хочет, сколько его ни отговаривай, но если в его душу закрадется хоть малейшее сомнение – он ничего не сделает. В суициде, считала она вслед за Камю, есть непреодолимое отчаяние, переступив через которое человек перестает принадлежать этому миру. Если бы Надя выбрала для себя смерть, ее мама не стала бы доставать ее с того света, потому что жизнь по сути не стоит труда быть прожитой, а человек, который нашел в себе смелость направить руку против себя самого, вряд ли будет благодарен тому, кто свёл его труды на нет. И теперь, раз уж Надя одумалась, Анжелика Кузьминична собиралась бороться за нее до последнего. К сожалению, в больнице эта деятельная женщина не могла сделать ничего полезного и только срывалась на врачах, нанося им психологические рваные раны.
Больница не была райским уголком, но Надя вернулась из нее отдохнувшей и даже повеселевшей. Тревоги, которые ее мучили в последнее время, рассеялись. Опасалась она разве что разговора с мамой, но Анжелика Кузьминична, проявляя тактичность, не торопила ее с объяснениями, хотя от ожидания нервы у нее временами шалили. Катя ежедневно справлялась о здоровье подруги, но когда ту выписали, почти забыла о произошедшем. Для нее жизнь потекла своим чередом, и перед самым лицом, будто на носу, висела подготовка курсовой, о которой она забывала разве что в такие моменты, как этот.
Катя утерла рот от слюны и, мимолетно прикоснувшись губами к колену Димы, поднялась с кровати.
– Твой рот, – задыхаясь, проговорил Дима, – это что-то.
– Комплимент, достойный мастера, – иронично фыркнула Катя. – Переживай свой рефрактерный период. Пойду зубы почищу. Рассчитываю на ваше участие после.