– Ты меня до смерти затрахаешь, – простонал он.
– Надеюсь на это.
Дима пластом лежал на кровати, приходя в себя. Все конечности – буквально все – казались ватными и мягкими, точно в них не было больше ни одной кости. Он знал, что его ощущения – обман, в любую минуту он мог подняться, но это означало бы расстаться с приятной истомой, окутавшей его тело, и оставался лежать ничком среди взбитого постельного белья. От подушек пахло Катиным новым шампунем, лёгкий запах шалфея и лаванды. Дима, казалось, знал все тюбики в ее ванной, но какой из них нес в себе этот запах, сказать не мог. Ему хотелось взять его с собой таким, каким он его почувствовал: лёгким, воздушным, ненавязчивым, не своим.
«Я становлюсь сентиментальным», – подумал он, зевая.
– Если ты заснешь, я тебя прикончу, – послышался Катин голос из ванной.
– Я и не думал.
– Я слышу, как ты там зеваешь!
– Я не зевал!
«Боже, какая стерва, – подумал Дима. – Обожаю ее. А вот мужика ее заранее жалко».
Дима лениво оббежал взглядом комнату и попытался представить, какой бы она была, если бы была не ее, а их. Общая. С его вещами: носками, бритвами, огромным компьютерным креслом, двумя здоровыми мониторами; с ее вещами: косметикой, духами, кружевным бельем, одеждой, от которой ломится шкаф. Общей кроватью. С одним одеялом? С двумя?
«С одним, – подумал он. – Если у нее будет свое одеяло, она под него не пустит».
Катя вышла из ванны уже без одежды. Облокотившись на стену, она смотрела на мужчину, развалившегося на ее кровати. Никогда прежде она не думала о нем, как о мужчине. Парень, назойливый пацан – да, но мужчина? И все же Дима, небритый несколько дней, поросший черным волосом по рукам и ногам, не укладывался в голове, как юноша. Он был взрослым, сформировавшимся… По крайней мере, физически.
Кате нравились его тугие, крепкие мышцы, гибкое, подвижное, не закостеневшее от праздной жизни тело. Ей нравилось и то, как легко они понимали друг друга, как были ничего друг другу не должны.
Долгое время она представляла отношения исключительно как обязанности. Готовка, стирка, уборка, глажка – все те домашние дела, которые она не любила и избегала, но исполнения которых от нее ожидало общество, потому что она родилась девочкой. Сейчас ей было легко, удобно. Ничего на нее не давило, от нее не требовали больше, чем она была готова дать. Они хорошо подходили друг другу до тех пор, пока не вели совместный быт. Катю все устраивало.
До нее донесся тихий храп.
– Ублюдок, ты все же заснул.
В тот день, когда Дима привез ее из дома Лыкиных, они будто преодолели какой-то рубеж. Оба чувствовали это, но ничего не говорили. Дима начал оставаться у нее, и Катя приняла как данность то, что они засыпают и просыпаются в одной кровати. Часто они и в самом деле просто спали и ничего больше.
Последние несколько недель Дима казался очень усталым. Приближался конец года. Многие компании не справлялись со своими дедлайнами и нанимали его как дополнительную силу. Это был период, за который он зарабатывал столько же, сколько за три месяца работы в обычном темпе. Однако на это уходили все силы. А еще друзья – эти беззаботные, крепко стоящие на ногах люди, четко знавшие, что завтра наступит и там по-прежнему будут деньги и работа, – звали его посидеть то здесь, то там. Дима буквально разрывался между работой и гулянками, а потом почти без задних ног приползал к Кате, но уже не ради секса, а просто потому, что его пустая квартира в одночасье стала невыносимой. В ней всегда чего-то не хватало: то ли света, то ли тепла, то ли уюта. Это была простая квартира с сомнительным ремонтом, которую он использовал как ночлежку, а не как дом, и все его устраивало до недавнего времени. Это место было олицетворением бардака в его жизни, но теперь Дима почувствовал в себе тягу к удобству и комфорту, которые часто становятся синонимами постоянства.
Он действительно стал немного сентиментальным, а еще ему стали доставлять удовольствия их препирательства.
Дима вдруг нашел, – или, вернее, осознал – что Катя была не только цинична, но и умна. На изнанке ее философии были его убеждения, и, если бы не различия полов, они бы совсем срослись во мнениях. Такие, как она, бросали вызов патриархату, отказывались примерять «женскую» роль, пугали слабых мужчин, вызывали насмешку и невольное уважение среди сильных. Диме было хорошо рядом с ней. Он не пытался сломить ее волю, она не старалась навязать ему свои интересы. О чем бы они ни говорили, это всегда выливалось в спор и всегда в увлекательный.
– Женщина не может ничего, кроме как родить ребенка, – говорил Дима. – Мужчина может все, кроме этого. Но теперь женщины еще и рожать отказываются. Так зачем тогда заводить с ними какие-то отношения? Ради секса?