– Ой, посмотрите на него! На словах Лев Толстой, а на деле?.. Женщины в наш век могут свободно зарабатывать деньги и получать образование, – отвечала Катя. – Единственный тормоз – это вероятность забеременеть, и даже работодатели это учитывают. Родишь ребенка, и что с тобой будет? Организм тут же начнет сыпаться, будет недоставать ни времени, ни денег. В семье начнутся скандалы, потому что пришедший с работы муж будет спрашивать: «А что ты сегодня сделала? Ужин? Не перетрудилась?» Зачем заводить такие отношения? Ради того, чтобы оказаться в пожизненном рабстве?
– Если мужик нормальный, он не будет так себя вести.
– Правда? Ты относишь себя к нормальным мужикам, да? И при этом думаешь, что женщина годится лишь на то, чтобы рожать детей. То есть если ты женишься, то женишься на матке, верно?
На том они и заканчивали. Но не бывало такого, чтобы они каждый не задали себе вопроса: «Почему тогда люди сходятся?» Они были циниками до мозга костей и чувств не признавали. Катя знала чистый расчет (девять месяцев в состоянии воздушного шара, три года в роли домовенка, и траты, траты, траты), Дима любил аналитику («Что можно получить в браке такого, что нельзя получить без него?»). Если бы им предложили простое и очевидное решение вопроса, – людей соединяет любовь – они бы в лицо рассмеялись такому простофиле.
С тех пор, как Петина девушка, теперь уже невеста и без пяти минут жена, забеременела, все мысли Димы невольно возвращались к тому, что скоро у парня, который был для него почти братом, если не отцом, будет ребенок – пустое, открытое, хрупкое и беззащитное существо, тем и страшное, что каждая твоя ошибка неизбежно отразится на нем и даже случайное слово в будущем может оказаться его незакрытым гештальтом.
– Ты слишком много думаешь, – сказала как-то Катя. – Оно того не стоит. Ну будет у твоего друга сын или дочь, ну так и что же? Сам же говоришь, что парень он нормальный. А что по залету – ну да. Неаккуратно вышло. Но нормальные люди обычно любят своих детей, а жена в качестве прицепа… Считай, что он разбогател, овдовел и оплачивает домработницу.
– Ну вот ты бы сама любила ребенка, который родился не по твоему желанию?
– Своего ребенка?
– Да.
Катя сделала вид, что серьезно задумалась, хотя на деле не придала этому вопросу значения. Вопрос рождения ребенка был для нее из области нереального, а размышлять на темы, выуженные из этой заначки, не было смысла.
– Не знаю, – призналась Катя. – У меня есть вполне сформировавшееся мнение насчет детей и деторождения вообще, но в отношении себя самой я размышлять не могу. Это все равно что спросить у маньяка как бы ему понравилось пережить то же, что его жертвы. Он не знает. И я не знаю. Знаешь, я ведь люблю все красивое, ну или приучена любить. И сейчас я думаю, что, если бы ребенок был некрасив или неполноценен, я бы его не любила и бросила прям в роддоме.
– Я тебя услышал, никакого кримпая.
– Даже не вздумай! – воскликнула Катя, кидая в него подушку. – С точки зрения биологии, ребенок – следствие слияния доминантных генов отца и матери, но то, что отец и мать чуть ли не модели, не дает основания полагать, что ребенок родится Аленом Делоном.
– У тебя высокая самооценка.
– Да, а еще я профессиональный льстец.
Катя поднялась с кровати и ушла в душ. Вернувшись, она начала куда-то собираться: натянула длинные кружевные чулки и, сев за туалетный столик в одном белье, стала прихорашиваться перед зеркалом.
– Куда наряжаешься?
– На свидание.
– Неужели?
Это была их маленькая игра. Катя часто говорила вещи, которые могли случиться с кем угодно, только не с ней. Это превращалось в что-то типа ролевой игры, где Дима принимал на себя роль то ревнивого мужа, то куколда, то страстного собственника. Это всегда работало безотказно, особенно когда она сидела на этом своем стульчике викторианской моды в шелковом белье, которое в уме Димы существовало исключительно для него. И каждый раз, заведя ее длинные ноги за подлокотники и чувствуя, как дрожит все ее естество от подступающего оргазма, как плотно смыкаются руки в его волосах, он убеждался – все это и правда для него.
Дима тихо подошел к ней со спины. Их взгляды встретились в зеркале, и Катя вскочила.
– Нет!
Он убрал разделявший их стул и продолжал на нее смотреть, гипнотизируя взглядом. В яйцах появилась знакомая тяжесть, и Дима потянулся к ней.
В следующее мгновение он лежал, упершись лицом в стол. На пол скатывались карандаши и кисти. Как бы ни был велик соблазн, Катя собиралась выйти впритык и незапланированный секс совершенно не вписывался в концепцию сегодняшнего вечера. К тому же она знала, чем все может закончиться, если Дима заметит, что она готова сдаться, – они даже не дойдут до постели, а потом Дима будет сушить обшивку викторианского стульчика ее феном, утверждая, что нет никакой нужды менять на нем обшивку. В итоге она не успеет сходить в душ, опоздает и будет чувствовать на себе его запах весь вечер, а что хуже всего – этот же запах будут чувствовать и другие.