И вот прошла неделя, вторая, третья, он даже что-то написал Кате (отправил мем), но дальше все никак не двигалось, пока они, наконец, не встретились лицом к лицу на улице.
– Ты чего тут? – спросил Саша, обменявшись приветствиями.
– Папе нужно было, чтобы я заехала расписаться к нотариусу, – честно ответила Катя. – Вот, решила прогуляться. А ты чего?
– Так я же учусь здесь неподалеку.
– А, – Катя качнула головой, принимая его ответ, но не запоминая.
Изначально Саша не собирался никуда идти в эту пятницу, пообещав себе просидеть все свободное время за курсовой работой по финансовому праву, но тут так удобно совпало, что ложа на пятницу была пуста, а они встретились лицом к лицу, что он почувствовал в себе душевный подъем и смело предложил ей сходить с ним на свидание. Правда, в глазах Кати это выглядело иначе. Она вообще сначала подумала, что Саша не настроен с ней разговаривать, потому что на все он отвечал невпопад, – то слишком резко, то слишком эмоционально, то вообще молчал, – и она уже собиралась разойтись с ним у следующего поворота, отвязавшись словами «я на маник», как случилось это.
– Схди-с-мнй-н-сыданье, – выпалил Саша.
– Че?
– Сстра с дрзьми, мм зблела, лжа птая бдт.
Катя нахмурилась. Понимание, что он хотел сказать, пришло с запозданием, и теперь она смотрела на него, как на диковинную зверушку – с недоверием и умилением. Дело в том, что Саша был парнем, смотря на которого, Катя начинала бездумно насвистывать вступительную мелодию из песни «Ur so gay». Тонкий, аккуратный, даже изящный, с зачесанной набок челкой, скульптурным мальчишеским лицом и светлыми, сохраняющими наивность круглыми глазами, он походил одинаково на олененка и на любителя членов. Марина, единожды его увидев, на всю жизнь окрестила педиком и по имени ни разу не называла. Лера, знавшая Сашу только по рассказам, была к нему не более учтива, но в своей манере.
– Как поживает мой любимый Жульен23? – бывало спрашивала она, когда разговор заходил в тупик. – Все еще боится поцеловать ручку госпожи де Реналь?
– Нет, твой любимый Жюпьен все еще трется задом рядом де Шарлю24, – колко отвечала Катя, невольно чувствуя обиду за Охотникова.
Это был тот самый случай, когда Кате нечего было сказать в защиту друга ни одной, ни другой. Он действительно был в той же мере симпатичен, в какой женоподобен, и женоподобность эта проявлялась не только в милом личике, но и в тщеславии, с которым он ловил свое отражение в витражах.
– Ты предлагаешь занять ложу Софии? – уточнила Катя. – Я бы на ее месте тебя туда не пустила.
– То, что папа купил эту ложу в день ее рождения и дал ей приоритетное право пользования, вовсе не означает, что эта ложа только ее. К тому же она там не появляется. Ну что, идем?
– Ты назвал это свиданием?
– Да.
– Почему?
Катя препарировала его вопросами с дотошностью человека, которому чувства чужды и он пытается разгадать их методами логики – так женщины, не испытывающие любви, выбивают признание из бедолаг, которые морально не готовых выворачивать себя наизнанку и неожиданно все же оказывающихся вывернутыми. Но не для одной Кати было величайшим удовольствием наблюдать за тем, как по ней сходят с ума. Многие девушки, не отличавшиеся ни индивидуальностью, ни неординарностью, были просто влюблены в любовь – концепцию, неверно воспринятую через соцсети, где красивая картинка давала простор воображению и выстраивала воздушные замки из представлений стяжателей о сущности счастья. Они думали, что любовь – это нечто столь же естественное, как воздух, которым дышат, не задумываясь о том, как много усилий природе требуется, чтобы производить достаточное количество кислорода.
Саша замешкался.
– Ты мне нравишься, и мы вроде как долго дружим, и уже давно друг друга знаем. Меня в тебе все устраивает и… Мы могли бы просто попробовать. Одно свидание, ладно?
Катя безразлично пожала плечами. Начиная со слов «меня в тебе все устраивает» разговор стал для нее неприятен.
– Если дают Пуччини, то я не пойду.
Саша преувеличенно громко рассмеялся, показывая, что знает, откуда растут ноги этой шутки.
Катя первой прошла в ложу. Вид, который открывался на сцену, конечно, было не сравнить ни с партером, ни с балконом, и какое-то время она просто стояла у края, задумчиво водя пальцами по бархату полочки и чувствуя себя кем-то вроде Ирэн или герцогини Германтской. Иногда, задумываясь о вещах, которые ее окружали и которые были ее бытом, будучи при этом атрибутами состоятельных людей, недоступными 90% жителей России, она испытывала чувство подмены, словно это была чужая жизнь, а ее осталась там, в бабушкиной хрущевке. В такие моменты Катя испытывала величественную тоску – величественную, потому что достижения своих родителей она невольно приписывала и себе, объясняя это ложным представлением о некоей династии Кожуховых – обман, на который рассчитывал ее отец, влепив в проект кованых ворот их резиденции заказной вензель. Порой, обвесившись бриллиантами, завернув себя в одежду от известных брендов, Катя чувствовала себя королевой. Порой она чувствовала, что лжет самой себе.