«Не подлежит сомнению, — утверждает Борель, — что генерал Алексеев, категорически отвергая какие-либо крупные политические перемены в стране, не мог, противореча самому себе, внезапно встать на сторону Родзянко, Думы и генерала Рузского, да еще приняв во внимание и то обстоятельство, что связь Ставки с Петроградом из-за забастовок была очень плохой, а кроме того, и отношение Родзянко, Гучкова и многих других думских было (но отношению к Алексееву) отрицательным.
Кроме того, ни при каких обстоятельствах у Алексеева не могла произойти в его взглядах за 24 часа такая радикальная перемена, то есть начать отрицать сегодня то, что еще вчера было свято. И необходимо подчеркнуть, что перед отбытием Государя из Могилева (в ночь с 27 на 28 февраля 1917 г.), во время ежедневных докладов Алексеева Государю, в разговорах Царя не было ни намека на возможность такого внезапного отречения.
Так что генерал Алексеев и не мог, и не хотел ни в какой степени поддерживать мятежников, засевших в Думе во главе с Родзянко и его приспешником генералом Рузским», — правомерно заключает Борель. Причины перемены настроений у Алексеева он видит в неожиданной реакции Главнокомандующих фронтами на запрос из Ставки: «Из рассказов моей бабушки, вдовы генерала Алексеева, нам известно, что генерал Алексеев был поражен и шокирован ответной телеграммой Великого князя Николая Николаевича, дяди Государя и бывшего Верховного Главнокомандующего всей Русской армии с 1914 года, иными словами — бывшего прямого начальника генерала Алексеева, а кроме того, как члена Императорской Фамилии, то есть персоны, стоявшей но рангу гораздо выше Алексеева…
И несмотря на неожиданный по содержанию ответ Великого князя Николая Николаевича, генерал Алексеев все-таки рассчитывал на хорошо известную ему (Алексееву) точку зрения Государя — не допускать радикальных политических перемен в государстве во время тяжелой войны (по этой же причине Государь медлил с Манифестом о даровании ответственного министерства».
Да, действительно, можно отметить недостаток инициативы у Алексеева в его взаимоотношениях с Государем (к сожалению, подчас характерной для генерала в критических ситуациях). Михаил Васильевич не мог и не стал требовать от Главкома решительных действий но «наведению порядка в стране».
Проявлялась, по существу, установившаяся для всего периода 1915—1916 гг. субординационная зависимость, при которой Начальник штаба, «фактический руководитель» боевых действий, лишь советует Государю, информирует его о положении дел, подсказывает, но, никоим образом не диктует и не настаивает на принятии конкретных решений. Это вполне объяснялось не только тем обстоятельством, что Николай II был Главнокомандующим, а Алексеев — его формальным подчиненным и фактическим помощником. Очень верно заметил позже эту психологическую особенность характера Наштаверха Лукомский в переписке с Деникиным по поводу издания первого тома «Очерков русской смуты»: «Начавшиеся в Петрограде события должны были его (Алексеева. — В.Ц.) побудить, определенно заставить Государя с места дать ответственное министерство и затем принять решительные меры для подавления “Петроградского действа”. И он это сделать не мог, но… что ему помешало?» Ответ Деникина был краток и точен: «Вы упрекаете Алексеева за то, что он якобы мог сделать, но не сделал: заставить Государя пойти на реформы и подавить “Петроградское действо”? Нет, не мог — по слабости своего характера и по неустойчивости Государева характера». Еще раньше эта же черта характера Михаила Васильевича обозначалась Лемке (правда, по другому поводу) как порочное следование «ложной теории уступок в малом (если это именно малое), чтобы одерживать победы в большом, чего, конечно, никогда на практике не будет»{57}.
Именно эта, сущностная, черта — «непредрешенчество» в принятии принципиальных военно-политических решений, выходящих за рамки прав и полномочий, неукоснительное следование указаниям своего начальника — определяла поведение Михаила Васильевича. Обладай Алексеев более сильной волей, большей степенью влияния на Государя, стремлением не только фактически, но даже и формально (если речь идет о критических ситуациях) брать ответственность на себя, возможно, ему удалось бы склонить Николая II к заблаговременному принятию указа об «ответственном министерстве», и (что представляется наиболее важным) убедить не оставлять Ставку в столь критические для фронта и тыла дни.