— Что же, я долго буду здесь задерживать обоз? Долинский (адъютант Корнилова. — В.Ц.), передайте генералу Алексееву, чтобы он ехал в своем отделении! Я думаю, генерал Алексеев Хана не понял! — резко приказал Верховный, начиная раздражаться, видя, что коляска генерала Алексеева продолжает двигаться вперед.
Передав приказание, Долинский вернулся.
— Передали? — спросил Верховный.
— Так точно, Ваше Высокопревосходительство!
— Повторите! — приказал Верховный.
Долинский повторил переданное приказание, а коляска, слегка покачиваясь, продолжала двигаться вперед.
— Иван Павлович! Мои адъютанты что-то перепутали. Пожалуйста, прикажите генералу Алексееву сию же минуту выйти из “строя” и отыскать свое отделение. Если он не пожелает под чиниться моему приказанию, то я его сейчас же арестую! — сурово приказал Верховный, отправляя генерала Романовского.
После последнего приказания коляска вышла в сторону, и обоз в порядке двинулся вперед».
Не менее примечательное свидетельство приведено Хаджиевым при описании боя у станицы Лежанки, где в плен попали офицеры артиллеристы. Здесь примечательно отношение Алексеева к пленным (как известно, Корниловым было отдано устное распоряжение «пленных не брать» еще во время подавления большевистского восстания в Ростове). Именно благодаря его вмешательству кровавые самосуды, устраиваемые нередко комендантской командой, прекратились, офицеры были прощены и зачислены в состав Добрармии. Для Михаила Васильевича русское офицерство по-прежнему представлялось единым, а раскол, углублявшееся непримиримое противостояние «красных» и «белых», — противоестественным и гибельным. Поэтому и месть за «службу большевикам» он воспринимал однозначно негативно. «Чистки», «проверки», «фильтрации» и прочие атрибуты наказаний «изменившим офицерам» войдут в систему на белом Юге уже после его кончины.
«Бой начал затихать, — вспоминал Хаджиев. — В поиске штаба я наткнулся на группу офицеров во главе с генералом Алексеевым, окружившую каких-то трех лиц в солдатских полушубках, которые от страха еде держались на ногах, видя распаленные ожесточением лица чехов во главе с полковником Краль, требовавших их расстрела.
— Вы офицеры? — спросил их генерал Алексеев.
Не успел один из них ответить утвердительно, как штабс-ротмистр Алексеев с размаху ударил его по щеке.
— Отставить! — резко приказал генерал Алексеев своему сыну и продолжал расспрашивать пленных и делать им отеческое внушение.
— Стыдно вам, офицерам, поступать в ряды большевиков и идти против своих же братьев-офицеров! — говорил генерал Алексеев.
— Ваше Высокопревосходительство, мы служили у большевиков не но собственному желанию, нас мобилизовали. Против вас мы не шли. Вы заметили, что снаряды, посылаемые нами, были или перелет или недолет! — ответил один из них — артиллерист.
— Расстрелять их, расстрелять! Они сказки нам рассказывают! — кричали возбужденные чехи с налитыми кровью глазами.
— Ист! Ведите их в штаб и доложите о них генералу Корнилову! — приказал генерал Алексеев»{109}.
Для Алексеева очень тягостными оказались непредвиденные известия о занятии Екатеринодара красными и об отступлении из города кубанского атамана с Войсковым правительством, Радой и Кубанским правительственным отрядом. Теперь все его доводы, убеждения в важности похода на Кубань, казалось бы, теряли смысл. Теперь сторонники отхода «на зимовники» могли упрекнуть генерала не только в порочности его военно-политических расчетов, но и в настоящем авантюризме. Но этого не произошло. Авторитет Алексеева оставался прежним. Части Добровольческой армии, соединившись с отрядами кубанских казаков и горцев 14 марта в ауле Шенджи, стали готовиться к штурму столицы Кубани. От кубанского правительства казна армии пополнилась миллионом рублей.