В душевной жизни Михаил Васильевич, как уже отмечалось выше, часто стремился к поддержке, искал сочувствия в сложных жизненных проблемах, в моменты смятения, когда было «тяжело на душе». Эта черта характера проявлялась и в переписке с супругой, и в совместной работе с генералом Ивановым, и с Государем. Грешные «срывы» в критические минуты хотя и были редкими и короткими, но все же не показывали наличия у Михаила Васильевича «стальных нервов» (а многие ли мирские люди могли ими гордиться?). Весьма характерные эпизоды отмечал в своих воспоминаниях помощник московского градоначальника, полковник В.И. Назанский: «Генерал Алексеев пользовался полным Его (Николая II) доверием, и они дружно работали все время; Государь давал указания, и начальник штаба Алексеев исполнял их с полным вниманием и не раз говорил близким лицам, что очень не любит, когда Его Величество покидает Ставку и оставляет его одного. “С Государем гораздо спокойнее. Его Величество дает указания, столь соответствующие боевым стратегическим задачам, что разрабатываешь эти директивы с полным убеждением в их целесообразности. Государь не волнуется. Он прекрасно знает фронт и обладает редкой памятью. С ним спелись. А когда уезжает Царь, не с кем и посоветоваться — нельзя же посылать телеграммы о всех явлениях войны за каждый час. Посылаешь только о главнейших событиях. Личный доклад — великое дело…”»
Эта психологическая поддержка со стороны Государя проявилась с первых же дней совместной работы в Ставке, уже во время Вильно-Молодеченской операции. По воспоминаниям Казанского, «…в Ставке волновались. Ходили слухи, что Могилев небезопасен от налета. К ночи 2 сентября слухи стали особенно напряжены. 3 сентября, в девятом часу утра, еще до обычного доклада генерала Алексеева Его Величеству, я пришел в штаб выяснить положение на фронтах. Генерал Алексеев сидел в своем кабинете за огромным столом, окруженный картами, бумагами. Вид у него был расстроенный, тревожный.
На мой вопрос: “Справедлива ли тревога, охватившая Ставку?” — Алексеев схватил себя за голову и голосом, полным отчаяния, ответил:
— Какие у нас армии? Войска наши погибли на полях Галиции и Польши. Все лучшее перебито. У нас в полках остались теперь сотни, а в ротах — десятки людей. У нас иногда нет патронов, снарядов. Я не знаю, что мы будем, как сдержим напор и где остановимся? Я нахожу, что наше положение никогда не было так плохо. Вот сейчас все это доложу Его Величеству…
Видимо, человек находился в полном ужасе от событий и не владел собой. Я ушел от Алексеева смущенный и с большой тревогой в душе.
Половина первого, в тот же день, я снова видел генерала Алексеева на Высочайшем завтраке. Он совершенно переменился, смотрел бодро, говорил оживленно, и пропала та тревога, которую я видел несколько часов назад. Я спросил:
— Вероятно, с фронта получены лучшие вести и стали бодрее смотреть на будущее?
— Нет, известий новых не получено, но после доклада Его Величеству о положении на фронте, я получил от Государя определенные указания. Он повелел дать телеграмму по всему фронту, что теперь ни шагу назад. Надо задержаться и укрепиться. А прорыв Вильно—Молодечно приказано ликвидировать войскам генерала Эверта. Я теперь уже привожу в исполнение приказ Государя, и, Бог даст, справимся!
Итак, передо мной стоял другой человек. Вместо первого, растерявшегося генерала Алексеева находился спокойный, уверенный Начальник штаба Верховного, приводящий в исполнение волю Государя Императора. Это классический пример отдачи приказания и его исполнения со всеми благодетельными результатами совместной дружной работы и Главнокомандующего, и начальника Его штаба».
Говоря о роли генерала Алексеева как безусловно одаренного полководца, нельзя не отметить и заслуг самого Государя, как Главковерха, поскольку нередким еще является заблуждение о том, что лишь одному Алексееву принадлежит честь фактического военного командования в Ставке. Согласно воспоминаниям офицера Ставки Н. Тихменева, противники принятия Императором Верховного командования отмечали, что «Государь не подготовлен к водительству войск. Но ведь Он и не брал на себя личной разработки стратегических операций. Для этого выбрал Себе Начальника штаба — генерала Алексеева, с именем которого были связаны победы в Галиции, человека широко подготовленного, огромной работоспособности, заслугами и дарованием поднявшегося из армейской толщи на высший пост главнокомандующего — и, при том, наиболее трудного в то время фронта, и уже проявившего себя и на этом посту. Государь не являлся, однако, человеком, лишь безучастно утверждавшим предположения Своего начальника Штаба. Все мы, служившие в Могилевской Ставке, знали, как ежедневно изучал Он обстановку но совместным докладам Начальника штаба и генерал-квартирмейстера в особом помещении со стенами, увешенными картами. Человек быстро схватывающего ума и огромной памяти, Государь ясно отдавал Себе отчет в задачах русского фронта и союзной кампании. И Своей Державной властью решения этих задач Он превращал в подлежащие исполнению директивы на военных советах в Ставке. Он давал свободу всем мнениям и лично утверждал окончательное решение.