Твой Борис Савинков».
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
Премьер-министр граф С. Ю. Витте был разбужен телефонным звонком. — «Кого чорт дерет в такую рань», — проговорил старый министр, подходя к телефону в халате.
Отложив трубку, он крикнул: — Матильда!
— Ну?! — отозвалась графиня. У нее был резкий голос и вульгарная внешность.
— Я говорил с департаментом, — сказал Витте, — Рачковский настаивает, чтобы переехали в Зимний.
— Что за новости? — протянула графиня, жить во дворце было ее мечтой.
— Говорит, здесь оставаться нельзя, отдаленно от министерств, не ручается за охрану жизни.
— Хороша охрана, нечего сказать, — резко рассмеялась графиня, — не может охранить жизнь премьер-министра!
Графине нравилось быть женой премьер-министра.
— Ну?
— Переедем конечно.
Витте был в годах, но силен. С волей соединялся ум, безпринципность и ловкость интриги. На фоне падения империи он появился, как враг, достойный страстной борьбы.
Старый Витте слышал приближающийся ход революции. Волновал Совет Рабочих Депутатов. О Совете узнал и царь. Скрывая злые вести, придворные подали императору черносотенную юмореску «Плювиум». И царь прочел стихи, которым весь день смеялся:
«Милостивый государь, Разрешите два вопроса: Почему один Носарь, А другой совсем без носа?»
Царь догадался, что без носа, это же Витте! граф Сахалинский! — Ха-ха-ха — хохотал царь в рабочем кабинете. — Но кто такой Носарь? Je ne sais pas. — Царь позвонил Фредериксу. Так царь узнал о первом Совете Рабочих Депутатов, с председателем Носарем-Хрусталевым.
Витте был хитр. Витте вызвал генерала Рауха, состоявшего при особе командующего петербурі-ским военным округом, вел. кн. Николая Николаевича. Прося при объявлении Петербурга на военном положении, привести распоряжение в действие без задержки. Но за генералом Раухом, на тех же рысаках, подъехал помощник Николая Николаевича, генерал Газен-кампф.
Расправив широкие русские усы на немецком лице, голосом с мороза ясным, генерал заявил в приемной о немедленном свидании с премьером. Дверь к Витте растворилась.
— Вы от главнокомандующего, генерал?
— Да, ваше сиятельство. С личным поручением его высочества.
Витте был сух и великолепен.
— Его высочество, — говорил Газенкампф, — просит ваше сиятельство, в случае надобности объявить Санкт-Петербург и окрестности не на военном, а в положении чрезвычайной охраны.
Глаза генерала, чуть чуть на выкате, смотрели в глаза премьера.
— Не понимаю, какая разница, генерал? Надеюсь дело не в словах?
— В случае чрезвычайного положения, передач; дел в военные суды и вообще смертные казни, — ба ритонально говорил генерал, — зависят от министр внутренних дел Дурново, в случае военного положени это ложится на его высочество, следоватльно его высс чество, а никто иной станет мишенью революционере?
Улыбка прошла под усами премьер-министра ушла в бороду.
— Я понимаю теперь разницу, генерал, — прог ворил Витте, не глядя в лицо Газенкампфа, — пер дайте его высочеству, что поступлю согласно указ нию.
Генерал встал. Руки обоих были крепки.
Витте, смотря в уходящую спину генерала, уль бался.
Опроборенные до отчаянной глянцевитости чиновники сновали в приемной премьер-министра, распределяя докладчиков по провинции. В Воронежской Саратовской, Харьковской, Тамбовской, Черниговской шли красные петухи, ножи, захваты земель помещиков. Премьер-министр слал подавлять генералов — Сахарова — в Саратовскую, Струкова — в Тамбовскую, Дубасова — в Черниговскую. Везде разъясняли, как умели, генералы неправомочные поступки. Только генерал Струков, не сумел заинтересоваться. Как выехал, так и запил во вверенной губернии, опустившись даже до пьянства с тамбовскими телеграфистами. Тамбовская же губерния продолжала волноваться.
У старого, большого человека уменьшались дни. Двадцать четыре часа казались минутами. Витте не успевал. Он давил в Прибалтике крестьян-латышей. Волнения вспыхивали в Польше. Вызывал генерала Скалона, требуя бесжалостных мер. В Забайкалье вспыхивал бунт армии. Слал генералов Рененкампфа, Меллер-Закомельского военной силой восстанавливать движение великого сибирского пути. В Петербурге спыхнули демонстрации. Но это было б не страшно, если б не явилась на прием дама в трауре, давшая сведения о готовящемся вооруженном восстании ер Москве.
По ночам старик чувствовал бессилие. Казалось, что кружится голова. Это было, вероятно, переутомление.