Замерев, ждали звонка. Назаров кошкой прыгнул с табуретки, бросившись в гостиную.
— Уходит! — закричал он. — Что ж вы рты то поразевали!
За ним бросились все, увидели — удалявшегося Татарова.
— Уууу гад… — пробормотал Назаров.
Калашников стоял растерянно. Беневская странно смотрела на всех. Она была несчастна. На шум вошел Савинков.
— Ушел? — проговорил он. — Теперь всех провалит. Надо сейчас же бросать квартиру.
— А если догнать?
— Что ж ты, на улице?
— А что, и на улице место найдется.
— Брось, Федя, — раздраженно проговорил Савинков. — Сейчас же бросаем квартиру, он всех нас провалит.
Ни на один звонок не отпиралась квартира Татарова. Николай Юрьевич вернулся бледен. Не скрывая состояния, еле дошел до постели, упал. Склонившейся в переполохе Авдотье Кирилловне, не выдержал, проговорил:
— Мама, меня убить хотят, не отпирай…
— Коля!
— Оставь меня, — отстраняя рукой, проговорил Татаров.
Зарыдав, вышла Авдотья Кирилловна, закрываясь закорузлыми неразгибающимися от старости пальцами.
Татаров лежал с закрытыми глазами. Борода неаккуратна, взлохмачена. Мысли бились чудовищно. Не поспевая одна за другой, сталкивались, причиняя невыносимую боль. Татарову хотелось бы не думать.
«Но что же сказал дворник? Что сняли муж и жена. Что пришел сперва молодой человек, хорошо одетый. Все это могло быть. Потом прошли двое, «как бы рабочие, в картузах». Все стало ясно. Савинков заманивал. Изящный Савинков, называющий «Николай Юрьевич», подающий руку, говорящий, умно, любезно — был страшен. От него выступал пот, тяжелым молотом ударяли изнутри в голову. Казалось, слышится несущийся мимо шум. Будто сама жизнь несется мимо Николая Юрьевича Татарова. Чтоб освободиться, попробовал встать. Но голова закружилась и Татаров упал на локоть.
Савинков и Назаров шли по Огродорой улице.
— Да ведь ты говоришь нужно?
— Нужно.
— Значит и убью.
— Чем?
— Ножом.
— На дому?
— А то где же?
— А если не уйдешь, Федя?
— Брось, если да если. Не хочешь посылать, сам ступай, только ведь, поди, не сумеешь, — засмеялся Назаров, обнажив крепкие, желтоватые, нечищенные зубы.
— Ладно, — проговорил Савинков, — Валяй. Но ножом трудно, не промахнись.
— Увижу, чем стругать буду, струмент весь со мной. Эх, ушел гад, а? Сколько народу революционного погубил. Сколько товарищей угробил. Ну да и от нас не уйдет.
— Ну прощай, Федя, — останавливаясь, сказал Савинков. Он торопился вслед за товарищами к московскому поезду.
— Прощай.
— Ах, да — спохватился, берясь за карман Савинков. Назаров обернулся. — Я ж тебе денег не дал.
— Каких?
— Да надо же денег.
— Есть у меня деньги. Не надо мне твоих денег, — зло отмахнулся Назаров.
— Да, возьми..
— Очумел ты с твоими деньгами, — на ходу пробормотал Назаров.
Савинков постоял, смотрел вслед, улыбаясь, пошел к извозчику.
В Москве, в газете «Русское слово» Савинков читал телеграмму: — «22 марта на квартиру протоиерея Юрия Татарова явился неизвестный человек и убил сына Татарова. Спасаясь бегством, убийца тяжело ранил мать убитого ножом. До сих пор задержать убийцу не удалось».
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Никогда не видали Ивана Николаевича таким веселым, как этой весной в Петербурге. Мозг Ивана Николаевича был математический. Расчеты сходились. Окупались деньгами. Он жил с Хеди. И все радовало.
П. И. Рачковскому отдал динамитные мастерские в Саперном и Свечном. Правда, отношения оборвались. Рачковский стал даже неаккуратен в выплате жалованья, не ответив на письма. Но Азеф и не волновался, поигрывая с левой руки.
Обнимая за талию, приходившего к Хеди, Павла Ивановича, Азеф рокотал:
— Боря, уютная обстановочка, а? Люблю, Боря, мещанство.
— Мещанство? А я не люблю мещанства.
— Где уж, ты у нас, англичанин. Очень весел был Иван Николаевич.
Но кабинет начальника петербургского охранного отделения, генерала А. В. Герасимова был интересен историку, психологу и вообще любителю тайн человеческих душ. Много занятного в кабинете генерала. Только в кабинет никто не входит. Даже подметает сторож Исаич, в георгиевских крестах и медалях, а не генерал Герасимов. Завтрак не вносят, а выходя, берет генерал.
А.В. Герасимов плотен, высок, по военному прям, с клиненной бородкой, усами кверху. Глаза? Глаза серовато-стальные. Была и привычка: генерал дергал носом.