— Веселенькая история, — пробормотал он, — куда же мы пойдем?
— Ууу, што б тебя, — бормотнул Звягин.
— Пойдемте в мой «кабинет», — смеясь, сказал Зильберберг.
— А как ваши хозяева? Мы в безопасности?
— О да. Не будем терять времени, мне через час надо уходить.
— Ваш комитет, — говорил Зильберберг, когда они сели в подвальной каморке, — сказал, что вы придете завтра.
— Завтра не мог быть, назавтра я в карауле.
— В крепости?
— Да.
— Но позвольте, караул занят Белостокским полком, а вы Литовского?
— Мы сменяем. Не волнуйтесь, знаю, что установили связь с белосточанами. Литовцы будут не хуже.
Сулятицкий высок, белокур, с большим лбом и яркими, васильковыми глазами. Он внушал доверие, полное спокойствие.
— С вами, думаю, не пропадем, — говорил Зильберберг, глядя на веселого Сулятицкого. — Видите, у меня два плана. Первый — открытое нападение на крепость, как вы думаете?
Сулятицкий покачал головой и, до смешного яркими глазами, улыбнулся:
— Не выйдет, — проговорил он. — Освобождать надо с подкупом и риском побега прямо из тюрьмы.
— Это второй план. Если вы отклоняете первый, обсудим второй.
Сидя на смятой, пятнастой кровати, застеленной лоскутным одеялом, стали обсуждать второй план.
Штаб крепости полагал, что арестованных повесят в ночь суда. Но их не повесили. Штаб приказал: — усилить надзор, уменьшить передачу с воли, сократить свидания.
Мысли о висящей собаке Савинкову казались уже чужими.
Савинков знал: гауптвахта охраняется ротой. Рота в карауле делится меж тремя отделениями. Общим, офицерским и секретным, где содержатся они. Коридор с двадцатью камерами досканально изучил, проходя в уборную. С одной стороны он кончался глухой стеной с забранным решеткой окном. С другой кованной железом дверью, ведшей в умывальную. Дверь эта всегда была на замке. В умывальную же с четырех сторон выходили: — комната дежурного жандармского унтер-офицера, кладовая, офицерское отделение и кордегардия. А из кордегардии — знал Савинков — единственный выход к воротам.
Но в секретном коридоре на часах стоят трое часовых. У дверей в кордегардию двое. У дверей в умывальную двое еще. Между внешней стеной крепости и гауптвахтой тянутся бесчисленные посты. За внешней стеной опять протаптываются караульные. И, замерев, стоят на улице и у фронта, у пестрых, полосатых как версты, будок.
Это узнал Савинков у, выводящего в уборную, солдата Белостокского полка Израиля Кона. Кон связал с солдатом членом партии, был готов помочь бегству, умоляя об одном, чтобы Савинков взял и его. Кон тщедушный, веснущатый еврей, тяготился службой, мечтая о торговле в Америке, откуда получал томившие письма родственников.
Савинкову казалось: — все налаживается. Но, встав утром, условно кашлянув три раза, заметил, что глазок в двери не подымается, попросись в уборную, увидел незнакомых солдат.
— Какого полка? — спросил он, идя с конвойным.
— Литовского, — и по окающему говору Савинков понял, что солдат нижегородец.
«Повесят», — умываясь, думал Савинков.
— Чего размылся! — грубо проговорил нижегородец, здоровый парень лет двадцати двух.
Савинкову хотелось всадить штык в живот этому нижегородцу, затоптать, вырваться наружу, к товарищам. Но вместо этого, пошел обратно в камеру с нижегородцем.
И когда щелкнул замок, силы упали. Савинков лег на койку. Лежал несколько часов. Даже не заметив, как повернулся ключ в замке и дверь отворилась.
На пороге стоял высокий вольноопределяющийся с голубыми, смеющимися глазами.
— Я разводящий, — проговорил он. — В лице, в смеющихся глазах Савинкову цочудилась странность. Но Савинков не встал с койки, а еще плотнее запахнулся в халат.
— Я от Николая Ивановича, — проговорил, подходя, разводящий.
— Что? — проговорил Савинков, не понимая.
— Чтобы вы не сочли меня за провокатора, — быстро, посмеиваясь, говорил Сулятицкий, — вот записка, прочтите, скажите, готовы ли на сегодня вечером?
— Побег? — прошептал Савинков и кровь бросилась в голову.
Зильберберг писал: — «Сегодня вечером. Все готово. Во всем довериться Василию Митрофановичу Су лятицкому».
Сердце забилось. Сидя на койке, Савинков сказал:
— Я готов. Только как же с товарищами? Шли вместе на виселицу.
— Я так и думал. Вы с ними получите свидание. Жандарм подкуплен, ровно в 12 дня проситесь в уборную. Назаров, Двойников будут там. А теперь надо итти, итак до 11 ночи.
Когда Савинков остался один, им овладело страшное волнение. «Неужели вечером? свободен?» Он ходил по затхлой, темной камере. В такую быстроту появления Сулятицкого, подкуп жандарма, в побег — не верил.