Но время шло. Крепостные куранты проиграли 12. Савинков стал стучать в дверь. На стук подошел нижегородец.
— В уборную.
Дверь отворилась. Савинков пошел с конвойным. В дверях уборной конвойного окликнул красноносый жандарм. Они заговорили. В уборной стояли Назаров, Двойников и Макаров.
— Товарищи, — быстро, тихо прошептал Савинков, — сегодня один из нас может бежать. Надо решать кому.
Наступило краткое молчание.
— Кому бежать? — проговорил грубовато Назаров, — тебе, больше говорить не о чем.
— Без вашего согласия не могу.
— Тебе, — проговорил Двойников.
Макаров тихо сказал:
— Я ведь вас не знаю.
Назаров наклонился к Макарову, шепнув на ухо.
— Да? — радостно переспросил Макаров и по взгляду Савинков понял, что Назаров шепнул о БО.
— Конечно, конечно вам, — глаза Макарова наполнились детским восторгом.
«Хорош для террора», — подумал Савинков.
— Что ж, товарищи, это ваше решение?
— Да, — проговорили трое.
Секунду молчали.
— А как убежишь? — тихо сказал Двойников. — Часовых тут! Как пройдете? Убьют.
— А повесят? — баском проговорил Назаров» — все одно» пулей то легше, беги только, — засмеялся он сплошными» желтоватыми зубами. — А убежишь, кланяйся товарищам.
В уборную раздались шаги.
Они разошлись по отделениям.
— Довольно лясы точать! — прокричал красноносый» подкупленный жандарм. Савинков вышел из отделения, застегивая для виду штаны. И с нижегородцем пошел в камеру.
Но вечер не хотел приходить. Время плыло томительно. Савинков лежал на койке из расчета. Копил силы. Выданный на неделю хлеб весь сжевал. Иногда казалось, сердце не выдержит — разорвется.
Как только зашло за морем солнце, в камере стемнело. В коридоре зажглись огни. Савинков слышал крики — «Разводящий! Разводящий!» — кричал видимо караульный офицер поручик Коротков. Потом кто то закричал — «Дневальный! Пост у денежного ящика!» — Потом шли ноги, ударялись приклады, звякали винтовки.
Когда приоткрывался глазок, Савинков видел кружок желтого света. Вечер уж наступил. Савинков был готов каждую секунду. Вот сейчас, вот эти шаги остановятся у двери. Вот сейчас войдет Сулятицкий, они пойдут коридором. Как? Савинков не представлял, не в халате наверное. Надо будет переодеваться. А может быть тот самый часовой, что спокойно зевает, хгроминаясь у наружной стены, разрядит в спину Савинкова обойму и он скувырнется на траве также, как Татаров на полу своего дома.
Ожидание томило. Савинков чувствовал, сердце бьется неровными ударами, словно вся левая сторона груди наполнилась крылом дрожащей от холода птицы. Куранты проиграли медленно, отчетливо выводя каждый удар: — 11 ночи.
«Ерунда. Не удалось», — сказал Савинков через час, подымаясь с койки. В ожидании прошел еще час. В течение его куранты играли четыре раза: — четверть, полчаса, три четверти и наконец тяжело и гулко: — час!
«Кончено. В три светло. Остается полтора часа темноты. Обещал в одиннадцать. Если не придет полчаса, надо ложиться». Савинков встал с койки, подойдя к столу бессмысленно взял жестяную кружку, посмотрел на нее. Кружка казалась странной. В это время услыхал: — сильные, твердые шаги остановились у двери. Ключ повернулся может быть чересчур даже звонко. И в камеру чересчур может громко вошел Сулятицкий. Савинков понял: — побег сорвался.
Стоя посредине камеры, Сулятицкий закуривал. Закурив сказал:
— Ну что ж, бежим?
— Как? Можно еще?
— Все готово. Вот сейчас докурю, — проговорил Сулятицкий. Он был спокоен. Только глаза сейчас были темны.
— Послушайте, вы рискуете жизнью, — сказал Савинков, подходя к нему.
— Совершенно верно. Об этом я хотел предупредить и вас. А посему возьмите, — протянул браунинг.
— Что будем делать, если остановят?
— Солдаты? В солдат не стрелять.
— Значит назад, в камеру?
— Нет зачем же в камеру? Если офицер, стрелять и бежать. Если солдаты, стрелять нельзя. Застрелиться.
— Прекрасно.
— А теперь идемте, — вдруг сказал Сулятицкий, отбрасывая окурок, и Савинкову показалось, что он совсем еще не приготовился. Но Сулятицкий уже вышел и Савинков пошел за ним в коридор.
Коридор горел тусклым керосиновым светом. Фигуры часовых у камер были сонны. Савинков увидал, что один дремлет, прислонясь к стене. Но рассматривать было некогда. Соображать было незачем. Он быстро шел за Сулятицким к умывальне.