— А я думала, ты приедешь завтра, — говорила Анна Дмитревна, садясь близко. Плеве притянул ее, схватив за плечи. И лаская грудь, рука дрожала также, как когда в министерстве в волнении брала телефонную трубку.
Анна Дмитревна сама обвила старика крепкими руками. Пошла звенящая, тихая тишина.
Много позднее он сказал, проводя рукой по лицу:
— Я был очень занят.
Анна Дмитревна держала сухую, с сморщенной белой кожей руку. — Володя, — сказала она, — почему ты до сих пор не скажешь, кто ты на самом деле? Мне это неприятно.
Улыбаясь усами, Плеве, обнимая, сказал:
— Я же тысячу раз говорил, что служу в министерстве юстиции. Только ты наверное не понимаешь что такое юстиция? Нет? — засмеялся он.
— Да ты не заговаривай зубы.
Но Плеве приблизил ее, опять наступила тишина. В их комнате были слышны дыхания.
— Запарились, — бормотал на улице Фридрих Гартман, ходя от угла до угла. Гартман подошел к кучеру.
— Всякое дыхание любит… — смеялся кучер в бороду. Руганувшись, Гартман перешел улицу, к филеру «Коньку» с обветренным лицом и еще раз обругал министра.
На придвинутом столе, в плосковатых чашках стоял недопитый чай, имбирное варенье, рюмки коньяку. На диване в белье лежал министр. Анна Дмитревна в розовом кимоно стояла к нему спиной.
Плеве устал. Он отдыхал, не смотря на спину Анны Дмитревны. Шалило сердце. Надо было полежать. Анна Дмитревна повернулась и мягко села рядом.
— Ты сегодня устало выглядишь, — сказала она, положив крепкую руку на сухую белую руку министра.
— Да я не особенно здоров, — провел другой рукой министр по лицу, — а потом… — он посмотрел на нее и засмеялся.
И она улыбнулась.
— Ты же сам… хотел…
— Потуши, Аня, мы в темноте полежим.
Анна Дмитревна потушила. Протянув руки вперед шла к дивану. Подойдя, легла рядом. Так они тихо лежали. Он ничего не говорил. Сердца не было слышно. Закрывая глаза, он отдыхал. Потом, беря ее за руку. Плеве сказал:
— Ну зажги, Аня, кажется уже пора.
Анна Дмитревна зажгла и вышла. Оставшись, Плеве стал одеваться. Спустил с дивана на теплый ковер ноги. Ноги были умеренно волосатые, с синими варикозными расширениями вен. Плеве пальцем попробовал на правой ноге надувшуюся вену. Стал забинтовывать длинным розовым бинтом.
Анна Дмитревна вошла, когда Плеве стоял уж во фраке. Он приехал с бала, смятый цветок потерял возле дивана. На столике меж чашек она увидела радужную пятидесятирублевку. Вся наездницкая, цирковая кровь бросилась в голову. Пронзительное лицо выразило злобу. Анна Дмитревна не сказала слова.
Плеве сделал вид, что не замечает. Подошел, взял руку и, целуя, проговорил:
— Стало быть до четверга, Аня?
Анна Дмитревна резко повернулась. Теперь мог он видеть, как она его ненавидит. С перекошенным лицом, вырвав руку от поцелуя, Анна Дмитревна проговорила:
— Я тебе не девка с Невского. Говорила, что меньше ста не буду брать.
Плеве, сделав шаг назад, вспыхнул.
— То-есть что это значит? Разве я был когда-нибудь к тебе скуп?
— В вашем положении вы могли бы быть кажется пощедрее.
— Что значит в моем положении?
— Значит, я знаю, кто ты! Я давно знаю, что ты министр.
— Ми-ни-стр? — побледневшими губами переспросил Плеве.
Анна Дмитревна захохотала: — Ты же Плеве!
Плеве стоял бледный.
— Что за вздор вы мелете! — закричал он, наступая. — И откуда вы можете знать??!!
Анна Дмитревна поняла, что визит последний. Но норовистость вспыхнула соломой.
— А какое тебе дело, откуда знаю, тебя все знают!
— Что???!! — закричал Плеве. Сразу опомнился. Нельзя делать скандала, лучше выслать, может быть сию минуту она выдаст его революционерам. Выхватив бумажник, он швырнул сторублевку и быстрыми шагами пошел в переднюю.
Анна Дмитревна не помогала надеть пальто. Она смотрела, как министр плохо попадал в рукава. Потом он повернулся, почему-то низко опустив цилиндр, проговорил:
— После сегодняшней сцены моей ноги в вашем доме не будет, сударыня, а то, откуда вы знаете то, что не должны знать, вы объясните совершенно другим образом и в другом месте.
Анна Дмитревна раскаивалась. Было страшно: — человек с щетинистыми усами может сделать, что захочет. Но министр уже шел решительными шагами по коридору. И скоро гнедой жеребец мчал его по серевшему в рассвете Петербургу. В тумане города разливались стрелы света. Из туманов выростали дворцы.
В «Северной гостинице», где взорвался Покотилов, Швейцер должен был окончить приготовление бомб.