— Ах, — как от боли сморщился Азеф, — что вы говорите! Стало быть вы не любите товарищей. Я люблю их, поймите, они все сейчас могут погибнуть, — лицо Азефа задергалось, он отвел глаза.
— Пойдемте, — вдруг сказал он. — Я не могу больше.
Ивановская встала. Сонная девушка получила деньги. Села у окна смотреть на улицу.
Сквозь стекло прошли мимо толстый господин с старой дамой, только что пившие кофе. Но за цукерней девушка не видала, как толстый господин побежал. Сопливый мальчишка, еле успевая подбирать сопли, продавал экстренные выпуски, оря во все горло.
— Брошена бомба!
Азеф с газетой сделал несколько шагов, лицо было беложелто.
— Брошена бомба… ничего… неудача… — растерянно бормотал он.
Но обгоняясь бежали газетчики с разных сторон, крича:
— Замордовано Плевего!
Азеф рванул листок. Руки дрожали крупной дрожью. Прочитал вслух: — «За-мор-до-ва-но Пле-ве-го». И вдруг остановился, осунулся, вислые руки опустились вдоль тела, смертельно бледный, тяжело дыша, Азеф схватился за поясницу.
— Постойте, — пробормотал он, — я не могу итти, у меня поясница отнялась.
— Что значит замордовано, убит или ранен?
— Может быть ранен? — с испугом простонал Азеф.
С белыми листками бежали люди. В окнах магазинов появлялись листы с надписью «Замордовано Плевего».
— Я спрошу, что значит замордовано?
— Вы с ума сошли. Надо ждать, лучше я поеду в «Варшавский дневник». Подождите.
Держась за поясницу Азеф перешел улицу. Когда скрылся, Ивановская не выдержала. Это был маленький магазин обуви.
— Что могу предложить? — любзено шаркая, подошел хозяин поляк на коротеньких ножках. Старая женщина, улыбаясь, сказала:
— Скажите пожалуйста, почему кричат на улицах, что значит замордовано?
— Убили министра Плеве, — сказал обувник, — замордовано значит убили.
— Благодарю вас.
Азеф подъехал на извозчике. Он был бледен, волнение не покидало.
— Убит бомбой, сделано чисто, — бормотал он. — Я был на почте, завтра приезжает Савинков. Явка в 2 часа в «Кафе де Пари». Купите хорошее платье. Ресторан первоклассный. Вторая явка на Уяздовской в шесть. Если я не увижу Савинкова, передайте, чтобы стягивал товарищей в Женеву.
— Разве вы уезжаете?
Азеф осмотрел ее с ног до головы.
— Я никуда не уезжаю, говорю на всякий случай, понимаете? Завтра должны обязательно быть на явке. А сейчас прощайте.
В «Кафе де Пари», куда пришла Прасковья Семеновна в коричневом кружевном платье, Азефа не было. В шесть Прасковья Семёновна гуляла в польской, нарядной толпе на Уяздовской. И здесь не было ни Азефа, ни Савинкова. Прасковья Семеновна ходила в волнении.
В магазине ювелира стрелка показывала — семь, — ждать бесполезно. Ивановская пошла в направлении Нового Света. На мгновенье, возле Уяздовского парка показалась знакомая, худая фигура. Господин приближался, в светлом костюме, в панаме. В двух шагах пристально взглянул на Ивановскую. Прасковья Семеновна остановилась: — похож на Мак-Ку лоха, но не Савинков. Господин, повернувшись шел к ней, странно улыбаясь, улыбкой схожей с гримасой.
— Прасковья Семеновна?
— Это вы? — произнесла Ивановская. — Господи, на вас лица нет!
Даже теперь Ивановская не узнавала. Лицо синебледное заостренное во всех чертах, с пустыми узко-блещущими глазами. Другое лицо.
Ивановская бессильно проговорила: — Кто, скажите кто?
— Егор.
— Погиб.
— Тяжело ранен.
— Господи, Егор, — закрывая лицо, прошептала Ивановская, на старушечьих глазах выступили слезы.
— Давайте сядем, — сказал Савинков.
Мимо шла праздничная толпа. Савинков рассказывал о Егоре, об убийстве, об аресте Сикорского. Кончив, добавил:
— Я видел Азефа, он торопился, сказал, принужден ехать, заметил слежку, он выехал в Женеву.
— Он просил передать, чтобы стягивали туда товарищей.
— Да, да, для нового дела, — усмехнулся Савинков неопределенной полуулыбкой, — я не знал, что убивать трудно, Прасковья Семеновна. Теперь знаю. Рубить березу, убить животное просто, человека убить трудно. Есть что-то непонятное…
— Вы куда же теперь? Заграницу? — перебила Ивановская.
— Да, — сказал Савинков, — лиха беда начало.
— Господи, господи, Егор, Егор, — тихо шептала Ивановская, качая старческой головой.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Окна гостиницы «Черный орел» выходили на набережную Дуная. Говорят, что Дунай голубой. Дунай просто синий. По Дунаю пыхтели белые пароходы, тянули с трудом смоленые баржи. Но ни на синеву вод, ни на белые пароходы не смотрел Азеф. Запершись в номере он писал Ратаеву: