Савинков и Назаров шли по Огродовой улице.
— Да ведь ты говоришь нужно?
— Нужно.
— Значит и убью.
— Чем?
— Ножом.
— На дому?
— А то где же?
— А если не уйдешь, Федя?
— Брось, если да если. Не хочешь посылать, сам ступай, только ведь, поди, не сумеешь, — засмеялся Назаров, обнажив крепкие, желтоватые, нечищенные зубы.
— Ладно, — проговорил Савинков, — Валяй. Но ножом трудно, не промахнись.
— Увижу, чем стругать буду, струмент весь со мной. Эх, ушел гад, а? Сколько народу революционного погубил. Сколько товарищей угробил. Ну да и от нас не уйдет.
— Ну прощай, Федя, — останавливаясь, сказал Савинков. Он торопился вслед за товарищами к московскому поезду.
— Прощай.
— Ах, да — спохватился, берясь за карман Савинков. Назаров обернулся. — Я ж тебе денег не дал.
— Каких?
— Да надо же денег.
— Есть у меня деньги. Не надо мне твоих денег, — зло отмахнулся Назаров.
— Да, возьми.
— Очумел ты с твоими деньгами, — находу пробормотал Назаров.
Савинков постоял, смотрел вслед, улыбаясь, пошел к извозчику.
В Москве, в газете «Русское слово» Савинков читал телеграмму: — «22 марта на квартиру протоиерея Юрия Татарова явился неизвестный человек и убил сына Татарова. Спасаясь бегством, убийца тяжело ранил мать убитого ножом. До сих пор задержать убийцу не удалось».
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Никогда не видали Ивана Николаевича таким веселым, как этой весной в Петербурге. Мозг Ивана Николаевича был математический. Расчеты сходились. Окупались деньгами. Он жил с Хеди. И все радовало.
П. И. Рачковскому отдал динамитные мастерские в Саперном и Свечном. Правда, отношения оборвались. Рачковский стал даже неаккуратен в выплате жалованья, не ответив на письма. Но Азеф и не волновался, поигрывая с левой руки.
Обнимая за талию, приходившего к Хеди, Павла Ивановича, Азеф рокотал:
— Боря, уютная обстановочка, а? Люблю, Боря, мещанство.
— Мещанство? А я не люблю мещанства.
— Где уж, ты у нас, англичанин.
Очень весел был Иван Николаевич.
Но кабинет начальника петербургского охранного отделения, генерала А. В. Герасимова был интересен историку, психологу и вообще любителю тайн человеческих душ. Много занятного в кабинете генерала. Только в кабинет никто не входит. Даже подметает не сторож Исаич, в георгиевских крестах и медалях, а сам генерал Герасимов. Завтрак не вносят, а выходя, со стула берет генерал.
А. В. Герасимов плотен, высок, по военному прям. С заклиненной бородкой, усами кверху. Глаза? Глаза — серовато-стальные. Была и привычка: генерал дергал носом.
На Мойку, в охранное, генерал приезжал в штатском хорошем костюме. Когда, задумавшись, сидел за столом кабинета, походил на большую, белесоватую, но очень хитрую рыбу.
Азеф в это утро встал рано. Вышел в прекрасном расположении духа, напевая «Два создания небес». Знал, что в Лионском кредите 60.000, что при всеобщей сумятице, охватившей догнивающую империю, можно поставить акты, от которых захватит дух всей Европе.
Но что за странность? Азеф шел по делу БО. На углу Гороховой и улицы Гоголя, как старый, матерый волк, спиной почувствовал сзади что-то волнующее, недоброе. Оборачиваться головой Азеф не умел. Шея была слишком коротка. Поэтому он быстро, словно отгрызаясь от удара, повернулся всем корпусом: — близко, по пятам шли два филера.
«Что за чорт?» Широко перешагнув через лужу, Азеф пошел улицей Гоголя. Филеры шли в двадцати шагах. Азеф шел быстрей. По делу надо было выйти на Невский. Но он свернул к Мойке. «Ерунда, отвяжутся», пробормотал. Филеры шли по пятам. Азеф снова повернул к Невскому. На Невском у музыкального магазина «Юлий Генрих Циммерман» остановился, в витрину смотря на филеров. Филеры остановились у колбасной.
Азеф двинулся. Двинулись и они. Азеф видел ясно: — один рыжий, громадный, наверное из дворников. Другой — низкий, очень широкий в плечах, на кривосогнутых ногах. «Что за дьявол?» — бормотал Азеф, чувствуя, что покрывается потом, устает от ходьбы и волнения.
Обкладывая Рачковского ругательствами, он шел крупными шагами, торопливо раскачивая животастое тело на тонких ногах. Никто не поверил бы, что с такой легкостью может итти неуклюжий, громоздкий, уродливый коммерсант. Азеф знал — за углом лихачи. Только мельком взглянул на очередного, понял что вороной старик может дать еще ходу по Петербургу, и впрыгнув в пролетку, бормотнул: — «К Николаевскому вокзалу».