— О Дубасове, — медленно, раздумчиво проговорил Герасимов, — боюсь я все, не забыли ли условий, Евгений Филиппович?
Азеф глянул на Герасимова: — он чиркал пальцем по воротнику.
— Повторяю, Александр Васильевич, что это ложь! — пробормотал Азеф. — С таким запугиваньем не стану работать, я не мальчик. Если хотите ссориться, давайте ссориться.
— Ну-ну, шучу, не распаляйтесь, не распаляйтесь.
— А если согласен на ваши условия, то соловья тоже баснями не кормят, — бормотал Азеф. — Вы любите откровенность, я говорю, мне нужны деньги.
— Какие, Евгений Филиппович?
— Меньше чем две тысячи не обойдусь.
— Много. На дело иль лично?
— На дело.
— Максимум тысяча.
— Завтра еду в Финляндию, ставлю мастерские.
— Какие мастерские?
— Динамитные.
— Сколько?
— Две.
— И денег?
— Говорю: две тысячи.
— Нет, батюшка, дорогонько. Одну то уж на партийный счет ставьте, на одну так и быть, — засмеялся Герасимов, встав и отпирая стол заманчивыми звонами.
— Меньше полутора не обойдусь, — рокотал Азеф, — если хотите, зачтите в жалованье.
— Ох, и несговорчивый человек! Ну уж только для первоначалу, так и знайте, больше чтоб нажима не было. А главное, ничего не забывайте, — повернулся генерал, держа бумажки с изображением Петра Великого.
— Ко вторнику можете?
Герасимов сложил расписку. Запер в стол. И ведя Азефа комнатами, находу говорил:
— Попыхтели мы с вами! Ни с кем ей богу так не возился, зато думаю не зря. Только не втемяшивайте вы себе в голову, что я дурак, все дело, батенька, погубите.
От толщины Азеф хрипел, надевая пальто.
— Если телеграммой — на охранное, донесения сюда. Если что, вечерком заворачивайте по семейному. Дома нет, справьтесь в «Медведе» у швейцара, спросите кабинет Ивана Васильевича.
И совсем уж на пороге сжимая руку Азефа, Герасимов проговорил: — В прошлую то пятницу на северо-донецких, да мальцевских играли. На бирже то? Своими глазами видел. Там то вы мне и понравились. Сразу решил, что дела можно делать. Ну и скрытный же, ай-ай-ай, с вами надо осторожней, а то чего доброго взорвете на воздух, — и Герасимов, обнимая Азефа, похлопал его по задней части, убедиться нет ли револьвера.
— Из Финляндии то черкните.
— Хорошо, — бормотнул, выходя, Азеф.
Азеф крепился у генерала Герасимова. Выйдя на улицу, почувствовал нервный упадок, слабость. Он понимал, что расчет смят.
Савинков с братьями Вноровскими и Шиллеровым ставил в Москве покушение на генерала Дубасова. В крошечном, охряном домике, зажатом в зелени сосен, Азеф жил в Гельсингфорсе. Дом был уютен. Воздух резок, ароматен. Но Азеф волновался. Мерещилась генеральская пипка, веревка, чорт знает что.
Савинков подъезжал на финке, семенившей мохнатыми копытцами по серебряному, снежному насту.
— Ждал тебя, ждал, — рокотал Азеф, крепко обняв, поцеловал Савинкова.
Азеф провел в небольшую, солнечную комнату. За окнами: — сосны, снег, сад.
Савинков мыл руки, Азеф, приготовляя чай, спросил:
— Кто убил Татарова, Двойникова?
— Федя, — вытирая руки, сказал Савинков.
— Так, а я думал Двойников. Как в Москве? Солнце залило Савинкова. Азеф наливал чай, подставлял лимон, хлеб.
— Я тут по холостяцки, плохо живу.
— В Москве, не понимаю причин, но скверно, Иван. Регулярного выезда не можем установить, измотались, истрепались. Приехал советоваться с тобой, по моему покушение может выйти только случайное.
— Ерунда, — нахмурился Азеф, голова ушла в плечи. — Стало быть плохо наблюдают, если не могут установить. А случайное покушение ерунда, я не могу рисковать людьми ради твоих импрессий!
— Импрессий! Ты не ведешь и не знаешь. Выезды стали настолько нерегулярны, обставлены такой конспиративностью, словно он знает, что мы здесь. А при случайном выезде успех может быть. Надо взять кого-нибудь из мастерской, пусть приготовит снаряды, будем ждать его возвращения из Петербурга.
Азеф пыхтел, грудь подымалась от тяжелого дыханья. Он повернул тело в кресле, в тон скрипу пробормотал:
— Вообще у нас теперь ничего не выйдет, я в этом уверен.
— Почему?
Азеф каменный, мрачный, сморщился, махнул рукой:
— Я не могу больше работать, я устал. Убежден, ничего не выйдет. Папиросники, извозчики, наружное наблюдение, старая канитель, ерунда! Все это знают. Я решил уйти от работы, пойми, со времени Гершуни все в терроре, имею же я право на отдых, я не могу больше. Ты и один справишься.
— Если ты устал, то конечно твое право уйти, но без тебя я работать не буду.