Азеф вернулся ласковый. Он лег на диван. Савинков стоял у окна. Так прошла минута.
— Какая чудная ночь, — проговорил, высовываясь Савинков. И в саду голос был слышнее, чем в комнате.
Азеф подойдя, обнял его, вместе вытянулся в окно.
— Ну ладно, брось лирику, — пророкотал он.
Окно закрылось, занавесилась штора.
— Устал я очень, Борис, — сказал Азеф, — жду возможности сложить с себя все, больше не могу.
— А я не устал? Все мы устали.
— Ты другое. На тебе нет ответственности, — зевнул Азеф, протер глаза и потянулся. — Но как бы то ни было, до сессии Думы надо поставить хоть два акта, иначе чепуха. Жаль, что Дурново не дается, не понимаю, почему началась слежка, все шло хорошо, теперь ерунда какая то. По моему надо снять их всех, как ты думаешь?
— Судя по всему, наблюдение бессмысленно.
— Я тоже думаю. Мы их снимем.
Азеф словно задумался, потом заговорил в волнении.
— Что же тогда из нашей работы? Дубасов середина на половину. Дурново не удается. Акимов не удается. Риман невыяснено. Что ж мы, стало быть, в параличе? ЦК может нам упрек бросить и будет совершенно прав. Израсходовали деньги и ни черта. Остаются гроши. Надо просить, а вот тут то и скажут: — что же вы сделали?
— Не наша вина.
— Это не постановка вопроса, чья вина. Важно дело. Я думаю послать кого нибудь к Мину иль Риману прямо на прием. Яковлева, например, лихой парень, подходящий. Но в Питере вообще, знаешь, дело дрянь. Как ты думаешь насчет провинции?
— Можно и в провинции.
— Зензинов говорит, что Чухнина убьют. А я не верю. Не убьют. А Чухнина надо убить. Это подымет матросов.
Савинков молчал.
— Ты как думаешь?
— Следовало бы.
— Надо послать кого нибудь. Только кого?
Савинков небрежно развалился в кресле под лампой. Кругом узких глаз лежала сетка морщин. Лицо было длинно, худо, грудь впалая, плечи узкие. Азеф ласково глядел на него.
— А знаешь, что, Иван, — улыбаясь проговорил Савинков. — Давай поеду на Чухнина? Крым люблю, погода прекрасная.
— Ты? — задумался Азеф, — а как же я без тебя?
— Ну, как же? Что ж у тебя без меня людей нет?
— Они все не то, — сморщился Азеф.
— Так все уж и не то! — хохотал Савинков, ласково ударяя по плечу Азефа.
— А что? Тебе хочется съездить в Крым?
— Отчего же. Говорю люблю Крым, взял бы Двойникова, Назарова.
— Не знаю. Нет, Борис, я без тебя тут совсем развинчусь. Впрочем, если ты хочешь…
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
Софья Александровна Савинкова за десять лет постарела, как стареют за тридцать. Волосы седы. Прическа не вьющимся валом, а закрученной, старушечьей кукушкой. По лицу пошли коричневатые морщины. Разве остались только глаза. Но и они стали печальны.
Да не только Софья Александровна, все постарело в доме. Горничная Феня стала Федосьей Петровной. Квартира вылиняла. Никто за ней с любовью не ухаживал. А без любви вещи блекнут и вянут.
Окно, где всегда сидела Софья Александровна, выходило на улицу. По тротуару ходили люди. Можно было предположить: — Софья Александровна смотрит на них. Сквозь стекло она была видна. Но она думала о муже, Викторе Михайловиче, о том, что надо прибрать могилу, посадить гортензии. Виктор Михайлович любил гортензии. О том, что не узнает могилы сына Александра. Наверное могилы нет, овраг, заросший бузиной и крапивой. В Якутской области, зарыт Саша, которого носила в себе, с которым было так много хлопот.
За стеклом Софья Александровна увидала почтальона и встала.
— Подожди, — сказала она, шаря в сумочке мелочь. Когда почтальон шумно сбежал с лестницы, Софья Александровна вскрыла телеграмму: — «Немедленно выезжайте курьерским Севастополь сын хочет видеть защитник Иванов». — Софья Александровна, опускаясь в кресло, почувствовала, что теряет силы.
— Господи! — вскрикнула она, одна во всей квартире.
— Что это!!?? — Все было ясно. Она читала про покушение в Севастополе на адмирала Неплюева, про взрыв бомбы во время парада. Во вчерашних газетах стояло: — генерал-губернатор Каульбарс передал дело военному суду. Софья Александровна знала: раз защитник телеграфирует, стало быть обвинительный акт вручен и через 48 часов второй сын будет повешен.
Когда в Севастополе она ехала с вокзала к защитнику сына, капитану Иванову, солнце, разлившись в небе, жгло нестерпимо. И это огненное солнце стало ее мученьем. Она опустила вуаль, раскрыла зонт. Казалось, что в жарком, неприятном городе уже казнили ее сына.
«И как могут в такой жар везти в колясках детей? Неужели не жарко?» Из-за угла под барабан вышла рота. Загорелый офицер в белом кителе и зеленых рейтузах показался Софье Александровне ужасным.