— Послушайте, товарищ Шаповаленко. Эта фотокарточка… Она вам очень нужна?.. — вдруг нерешительно спросил Поворотиев. При этом он невольно покосился прищуренным глазом на бороду казака, обильно украшенную сединой; на отвислые усы и глубокие морщины; точно сравнивая его лицо со своими загорелыми щеками, на которых, собственно говоря, и брить-то было нечего, если не считать золотистого пушка над верхней губой. Только брови у него росли густо и ровно, сцепившись над самой переносицей.
— Очень нужна! Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? «Ишь ты, тоже фотокарточка понадобилась», — с внутренней обидой подумал Филипп Афанасьевич.
Ему казалось, что все стараются завладеть его подарком, не считаясь с чувством законного права. Огорченный до крайности насмешливым и нелепо-вычурным письмом Салазкина и просьбой Поворотиева, он не утерпел и, придя в свою палатку, распечатал НЗ и, выпив самую малость, написал своей новой знакомой письмо, не подозревая, что лейтенант Поворотиев за это время испортил уже не меньше пятнадцати листов бумаги, но все-таки сочинил письмо фене Ястребовой. Послал свое письмо и писарь Салазкин.
…Захар Торба вошел в палатку в тот самый момент, когда Филипп Афанасьевич в третий раз прикладывался к горилке. Между друзьями произошла размолвка.
— Что у тебя за натура така, Филипп Афанасьевич? — сказал он.
— Ни якой натуры, — торопливо застегивая переметную суму, отозвался Шаповаленко.
— Як у тебя утроба принимает?..
— Ничего пища, с нее в голови черт свище… — вытирая усы, балагурил Филипп Афанасьевич.
— Ты, Филипп Афанасьевич, дурку не кажи. Я тебе серьезно говорю…
— Та я не шуткую.
— Знаешь, что не приказано НЗ трогать…
— Да що ты ко мне причипився, як репей к бурке. Прямо хорунжий, только эполетов немае…
— Не хорунжий, а командир взвода!
Скулы Захара дрогнули, и он резко отчеканил!
— Пойдешь на конюшню дневалить.
— А не мой черед… — все еще не понимая, куражился казак.
— Вне очереди пойдешь! Понял?
— Это що, наряд? Взыскание? Да ты знаешь…
— Все знаю. За потребу неприкосновенного запаса накладываю…
— Щоб я пошел, щоб мне…
— Пойдешь! Я приказываю… — сухо и повелительно проговорил Захар, наблюдая за каждым движением своего друга. — Не забывай, Филипп, зараз война!
Филипп Афанасьевич мгновенно смолк и, посапывая в усы, дергал их, точно пытался стряхнуть намерзшие ледяные сосульки, как это бывает в лютую зиму. Однако мороз ударил только глубокой ночью, когда дружок Захара Торбы сменился после внеочередного дежурства.
Глава 2
В октябрьские сумерки полки снялись по боевой тревоге и вышли на большой смоленский шлях.
Торба посмотрел на компас. Светящаяся стрелка показывала, что войска движутся на восток.
В эту ночь конница шла каким-то сумбурным, безалаберным маршем: то стремительной, переходящей в галоп рысью, то медленно, шагом, а то подолгу по неизвестным причинам топталась на месте. Такой неравномерный марш выматывал всадников. Быстро наступала усталость, клонило ко сну.
— Эй, казак! Смотри, коню уши отгрызешь!.. — тыча эадремавшего в бок плеткой, говорил Шаповаленко. — Не вались на один бок, коню спину собьешь, наездник! Пешком топать придется.
— Почему стоим, хлопцы? Не марш, а яка-то хреновина…
По рядам пробежал было недружный смешок и тут же замер. Казаки, видя проходящий мимо людской поток, тревожно переговаривались. По мерзлой земле, скрипя и громыхая, катились брички, солдатские кухни. Ревел скот, повизгивали поросята. Где-то наперебой плакали ребятишки. Вперемежку с обозами и артиллерией, тарахтя пулеметными дисками и котелками, шла пехота.
— Передать по колонне, почему стоим! — раздалось по рядам.
— Делегатов связи в голову колонны, к генералу!
Обгоняя колонну, резвой рысью поскакали связные. По крепкой мерзлой земле дробно стучали копыта, выбивая подковами зеленоватые искры.
Конница снова тронулась, сначала тихим томительным шагом, а потом, обгоняя движущуюся пехоту, стала переходить на неровную, еще более утомляющую рысь.
— Не пыли, кавалерия! — долетели из пеших рядов насмешливые словечки.
— Хорошо им на конях-то!
— Эй, усатый! — крикнул Филиппу Афанасьевичу какой-то солдат. Торопись, дядя, а то немцы усы твои концами на затылке завяжут.
— Шило тебе в бок! Черт твой батько! — крикнул Шаповаленко и, стегнув плетью своего Чалого, поскакал вперед.