Всё утихло: крики, лязг металла, выстрелы, топот копыт и конское ржание, как будто болотная жижа сомкнулась над головой казака, сохраняя тело от ран, а душу от новых забот.
Йовта подхватили товарищи, вынесли с поля брани. Напрасно гнались за ними, улюлюкая казаки. Быстрыми и выносливыми оказались кони беглецов. Казаки вернулись ни с чем.
По возвращении к крепостной стене сочли потери. Своих полегло пятнадцать. Нападавшие не побоялись казачьей нагайки и аркана, подбирали раненых и убитых. Десятерых, живых ещё, казаки добили штыками, трое оказались мертвы.
Фёдор всё слышал: и как Мажит с двумя солдатами тащили его в крепость, и горестные сетования Мажита на упрямство Соколика, который следовал за ними в десяти шагах. Ближе подойти дружок никак не соглашался, за уздечку себя ухватить не давал, упрямец. Из разговоров Фёдор понял: бравый офицер в белой фуражке, спасённый им под стенами Дарьяла, — есть командир гарнизона, подполковник Георгий Михайлович Разумов. Слышал он, как герой ночной баталии справлялся о его, Фёдора, здоровье. Чуял внимательные взгляды и заботливые прикосновения, но оставался недвижим и не открывал глаз. Отвечать на расспросы? Услышать плохие новости? Узнать, как, откуда и почему предатель Йовта оказался под стенами Дарьяла? Или ещё того хуже — доподлинно удостовериться в том, что Али — дикий волк действительно участвовал в схватке. Нет, пусть Мажит пока сам отдувается. В покойном полузабытьи Фёдор пытался представить себе, что не рябой солдат идёт рядом с его носилками, не Мажит прикладывает к его лбу смоченный ледяной водой рушник. Ему грезились синие глаза Аймани, её горячие ладони, можжевеловый аромат её тела.
— Крепко получил твой барин по шее. — Фёдор услышал новый голос. — Будет благодарить, как очнётся... А ты-то ловок, парень. На вид хлипенький рохля, а на деле — сражаться тоже мастак.
— Я нечаянно, — отвечал хитрый Мажит. — Аллах сподобил отвести страшный удар.
— Аллах, говоришь, сподобил? Не думаю, что дело тут в твоём Аллахе. Чтоб так ловко простой дубиной орудовать, премного упражняться надобно. Терпению и трудолюбию Аллах тебя сподобил, не в пример твоим соплеменникам...
Фёдор осторожно приоткрыл правый глаз. Прямо над собой, рядом с узким ликом верного Мажита, он увидел голубоглазую, изукрашенную шрамами от сабельных ударов, курносую физиономию. Грязная фуражка, бывшая некогда кипенно-белой, покрывала буйную, седеющею шевелюру подполковника Разумова.
— Нет, нет! — горланил Разумов. — Не носите спасителя в дом! Ставьте носилки здесь, под навесом. Пусть страдалец за государя и отечество дышит свежим воздухом этих треклятых гор. Э, да он очи отворил! Ура!
Разумов склонился к самому лицу Фёдора. Казак ощутил острый запах перегара.
— Что, брат, морщишься? Иль ты трезвенник? Аллах употреблять не дозволяет? Ха-ха!.. — и он снова хрипло рассмеялся.
Более суток провалялся Фёдор под навесом, возле подполковничьего дома. Пышущий жаром бок тандыра согревал его ночью. Днём тело и душу врачевали запахи свежего теста и раскалённых угольев вкупе с заботами Мажита. К вечеру второго дня он совсем уже очухался и запросился в баню.
Там, в парной, устроенной полковыми умельцами по русскому обычаю, тот самый рябой солдатик, Прошка — ординарец подполковника Разумова, как следует отхлестал его дубовыми вениками, заботливо оберегая раненую руку.
— Эх, паря, сколь много шрамов на тебе. Сколь много свежих-то. Эть, с десяток лет из боёв не выходил? Что молчишь? Лениво разговаривать? Ну, молчи, молчи...
Впрочем, долго отмалчиваться у казака не получилось. Разумов явился на следующий день, после полудня. Фуражка его снова была так же бела, как вершина Эльбруса, а серебро аксельбантов блистало, подобно струям горных потоков в лучах рассветного солнца.
— С ночи, как горные козлы, со скалы на скалу скакали. Напали на след Йовты с сотоварищами. Да всё без толку. След потеряли в Волчьем ущелье... Впрочем, надеюсь, теперь они долго из логовища не выйдут. Завтра обоз к Грозной отправим. Еле спасли обоз-то. Порох и свинец — хорошая добыча для детей окрестных гор. Из Тифлиса в Грозную шёл себе обоз, шёл, шёл, пока до Коби не дошёл...
Фёдор дрогнул и насторожился, а Разумов продолжил: