— Огня бы развести, — сказал Фёдор в темноту дверного проёма, за которым скрылась Аймани. — Вымокли ведь до исподнего. Просушиться бы.
— Иди сюда, милый, — был ответ.
— Милый? — усмехнулся он. — Это я-то? Сомневаю-ся... Уж думал я, будто милы тебе лишь мой конь да твой тугой лук, ну ещё эти мокрые леса да мрачные горы...
Он шагнул в полумрак покинутого жилища. Она сидела на куче соломенной трухи. Мокрый войлок плаща темнел рядом. А она уж и косы успела расплести, раскидала пряди по плечам. В полумраке ярко белело её узкое лицо и тонкие кисти рук. Слабый вечерний свет освещал пространство перед ней через дыру в ветхой крыше.
— Тут и огонь можно развести. Прямо здесь, под дырой. Дождик поутих. Надеюсь, выживет наш костерок, — устало сказала Аймани.
Фёдор дрожал, словно в ознобе, рот его наполнился влагой — так захотелось ему обнять Аймани. Но пришёл Мажит с охапкой мокрого хвороста, и Фёдору пришлось прогнать прочь греховные мечты.
Развели огонь, сварили крупяную похлёбку из припасов, подаренных в Дарьяле. Ели жадно и быстро. На запах горячей еды явился Ушан. Устроился скромно, у порога в ожидании своей доли.
Варево пахло сладостно и странно. Фёдору ни разу ещё не доводилось пробовать такой еды. Он видел, как Аймани бросила в котелок горстку мелко порубленной сырой травы со странными желтоватыми соцветиями. Заметив изумление Фёдора, пояснила, что травка эта редкая и растёт лишь в том лесу, через который они путешествовали этим днём. Дескать, ещё бабка её в незапамятные времена и только в это время года специально совершала утомительное путешествие в заповедный этот лес, чтобы нарвать такой травы в пору её цветения. Трава эта помогает выздоровлению после тяжёлых хворей или родов, придаёт силы, умеряет тревогу. Наскоро поев, Аймани накинула на плечи мокрый плащ.
— Я буду первая дежурить. Спите, — сказала строго и вышла в ночь.
— Что за причуда — добавлять во всякую пищу горную траву? — бормотал Фёдор, поудобнее пристраивая папаху под голову. — И всей корысти-то — маленькая миска жидкой похлёбки со шматком тощего мяса — а сыт и доволен. И что за трава-то? Неужто у неё нет названия?
— Эти места богаты разными причудами, — уклончиво ответил Мажит. — Ты у Аймани спроси. Она все названия знает. Её бабка врачевательницей была в нашем ауле.
— Её бабка? — усмехнулся Фёдор. — А твоя бабуля, разве не она же?
— Мы рождены в один и тот же год, но от разных матерей, — просто ответил Мажит.
— Таких порядков христианской душе никогда не понять, — пробормотал Фёдор засыпая.
Уже сквозь сон он слышал смех Аймани:
— Не успеет родиться ещё одна луна, как наш казак станет таким же святошей, как ты, брат.
Той ночью ему приснился родной перевоз. Будто плывёт он на широкой лодке с плоским дном через осенний Терек. В эту пору воды в реке мало, и он, касаясь длинным шестом дна, толкает судёнышко к противоположному берегу. Вот они, родные камыши, густые заросли ивняка. Две женщины стоят рядом на берегу. Одна высокая, худощавая, рыжеволосая. Ни тени улыбки на строгом, бледном лице. Другая — маленькая, пышнотелая и смуглявая. На румяных щёчках — игривые ямочки, озорные чёртики пляшут в весёлых карих глазах, золотой крестик поблескивает в широком вырезе сорочки, норовя спрятаться в тёплой ложбинке между пышными грудями. Машенька и Аймани ждут его на противоположном берегу. Смотрят ласково, улыбаются...
Он проснулся внезапно, как от пинка. Это тревога ткнула его под рёбра тяжёлым, покованным сапогом. Открыл глаза. Ночь ещё не миновала — в пустом проёме двери он увидел тёмное небо. Под боком жарко тлели угольки не успевшего погаснуть костерка. По другую его сторону смиренно посапывали Мажит и Ушан. Они спали рядом, прижимаясь друг к дружке спинами, согреваясь. Из-за стены слышалось сонное фырканье Соколика. Вроде бы всё на месте, но чего-то не хватает. Где Аймани? Сердце встрепенулось, подпрыгнуло, бешено заколотилось в груди.
«Наверное, вышла наружу, — размышлял Фёдор, шаря вокруг себя руками в поисках сапог. — Наверное, дозором ходит вокруг, мокнет в сыром тумане. Потому и Соколик не спит, её дожидает...»
Он вышел на улицу. Тишину нарушало только сонное дыхание Тумана да тихое фырканье Соколика, беспокойно переступавшего стреноженными ногами. Одинокая ночная птица ухала в ветвях молодого дубка, выросшего неподалёку от их нечаянного пристанища.