Почти до самого рассвета Фёдор бродил по заброшенному селению. Тревога неотступно следовала за ним. Несколько раз он подходил к дверям их временного дома в тщетной надежде, что Аймани уже вернулась, что, волнуясь, ждёт его у погасшего костерка. Но всякий раз, заглядывая внутрь, он видел только спящего безмятежным сном Мажита. Ушан проснулся, тревожно поглядывал на него, но с места не поднимался, не шёл следом, ленясь оставить нагретое теплом тела лежбище. Наконец Фёдор взобрался на полуразрушенную стену. Что надеялся он разглядеть в непроглядном мраке дождливой ночи? Что надеялся услышать, кроме глухого грохота дальних осыпей? Так он простоял на стене почти до света, в странном оцепенении не в силах двинуться с места. Он увидел их едва лишь расцвело — две тёмные тени рядом, лицом к лицу. Гасана-агу выдал тусклый блеск доспехов и остроконечный шлем, который не смог скрыть даже войлочный капюшон. Они уже прощались. Аймани вытянула руку, плащ соскользнул, обнажив голубой рукав шерстяной туники. Гасан-ага схватил её за руку, пытаясь удержать. Она отстранилась, вырвала руку, запахнула полы плаща. Фёдор с тоской подумал о том, что покинул место ночлега почти безоружным. Только короткий кинжал догадался засунуть в голенище сапога.
«Что со мной? — в смятении думал казак. — А ведь прав аккинский грамотей — я ополоумел. Рыжеволосая девка свела меня с ума!».
Стараясь не шуметь, он спустился со стены, вернулся к месту ночлега. Торопясь, стянул сапоги, притворился спящим. Мажит не шелохнулся. Только Ушан безмолвно наблюдал за ним печальными глазами усталого мудреца.
Она скоро вернулась, растолкала Мажита, вручила ему спрятанное под плащом ружьё, сама поспешно улеглась на место брата и мгновенно заснула.
Фёдор долго ещё лежал без сна, прислушиваясь к едва различимым шагам Мажита. Порой тревога снова одолевала его. Ему слышались звуки бешеной скачки и пение боевого рога. Грохот щитов и звон стали чудились ему через неумолчный шелест затяжного дождя. Так промаялся он до светла.
Насупивший день немного умерил тревогу и тоску. Не дожидаясь пробуждения Аймани, Фёдор разделил с Ушаном остатки вечерней трапезы и отправился наружу обихаживать Соколика.
— И что ты нашёл в ней хорошего, братишка? — Фёдор почти плакал, протирая влажные бока коня пучком сухой соломы. — Чем полонила она твоё сердце? Только и есть в ней красы — косы длинные огнём горят, что твоё золото. Только и есть в ней хорошего, что смелая и умная она. А ещё — добрая... Была добрая и честная раньше, а нынче перестала... Почему скрывается? Что таит? Неужто, предать замышляет? Или уже предала?
Он прижался лбом к рыжему боку. Спросил тихо:
— Что мне делать?
— Как что? Седлать надо. — Мажит стоял рядом. Чёрные глаза его озорно сверкали из-под бараньей шапки. — Уходить надо, Педар-ага. Неспокойно вокруг.
Мажит держал в руках седло и сбрую Тумана.
— Надо торопиться, — повторил он. — Духи гор гневаются, а наш путь пролегает через страшные теснины. Там камни катятся с гор, сметая всё на своём пути, там реки выходят из берегов... — так приговаривал он, взнуздывая ишака.
— Ты ходил за стену? — осторожно спросил Фёдор.
— За стеной много людей, — охотно ответил Мажит. — Они прячутся в том сосновом лесу, через который мы прошли вчера. Я говорил с ними. Они держат путь к Цейскому ущелью. Хотят пройти его, пока Цейлон не вышел из берегов.
— Кто эти люди? Ты знаешь их?
— Я знаю их, а они знают меня. Звали с собой, но я отказался.
Фёдор уставился на аккинского грамотея в немом изумлении.
— Зачем так смотришь, Педар-ага? Разве русский командир в Дарьяле не говорил тебе, что дорога к Коби непроходима, что там повсюду царствует чума и бесчинствуют шайки наймитов Мустафы? Там, в лесу, — мирные торговцы. Они боятся Йовты, они боятся Ярмула, они боятся попасть, как это у вас говорят, между молотом и наковальней. Гнев горных духов можно отвратить усердной молитвой. Набег шайки голодных волков можно отвратить, только убив их. А эти люди не хотят убивать. Они не воины, а торговцы. Мы совершили намаз и теперь надеемся благополучно миновать Цей.
Однако Аймани не спешила трогаться в путь. Видимо, она не верила в чудодейственную силу молитв.
— Ещё не время, — твердила она целый день. А под вечер объявила, что снова намерена ночевать в покинутом поселении.