Только что-то не хотела красавица на реку ехать. Упиралась, гневалась, даже грозилась руки на себя наложить. Но кузнец оставался непреклонен. Честью младших сестёр дочь укорял. Дескать, не только себе путь к честному замужеству она пресечь порешила, но и им тоже непоправимый урон нанести вознамерилась.
В те дни часто слышал Ромка, как хозяйская дочка всхлипывает печально, замечал, как на образа засматривается. И тогда понял калека, что кузнец дочерний грех порешил покрыть грехом ещё большим.
Настал срок и собрали уж девицу в дорогу: косы и плечи огромной шалью прикрыли, сундучок с пожитками на повозку поставили.
Тут-то Ромка к кузнецу и подкатил с хитрыми разговорами. Сморит печально, говорит невнятно, на ивовый посошок, собственными руками изготовленный, опирается. Дескать, ему, калеке с младенчества, честь такой завидной красавицы побоку. Он, дескать, и на испорченной готов жениться, а дитя её своим признать. Кузнец подумал-покумекал да и согласился. Коней из повозки выпряг, сундучок с пожитками обратно в дом отнёс.
Молодых венчали. Свадьбу сыграли по-тихому. Зажили. В положенный срок родила Кузнецова дочка девочку и давай опять с парнями да девчатами гулять-отплясывать. А Ромка всё дома сидел, ножны чеканной вязью украшал да девочку нянчил. Полюбил он малышку: розовые щёчки, беленькие кудряшки, ладошки в ямочках. Наловчился даже платьица ей шить исковерканными своими руками. Жену гневливую и своенравную Ромка-ромашка тоже по-своему пестовал и любимым ивовым посохом, и пряниками, и леденцами. Дарил Ромка жене и другие подарки, собственными кривыми руками изготовленные браслеты, серьги, подвески. Кочевряжилась красотка, рыдала, царапала мужнино лицо, кусала руки. Бывало и так, что давала кривобокому муженьку отпор и более суровый, но подарки принимала. Да, в годы молодые частенько Ромкина жена выказывала неуёмный нрав — не жила у них в доме хорошая расписная посуда. Очень уж любила буйная красавица в порыве гнева горшки и тарелки об пол колотить. Но хитрый Ромка приступы жениного буйства терпеливо пережидал и по-своему усмирял: где лаской и подарками, где строгим словом и суровым наказанием, но всегда с любовью. Так со временем приняла красавица Ромкино верховенство. Народила целую хату детишек. Поначалу всё дочки у неё рождались, но потом и сыновья пошли. Всего у них с Ромкой получилось девять человек. Фёдор родился последним. И по сей день он помнил мать молодой и красивой: ни единой серебряной нити в волосах, прямая спина, узкий стан. Даже в те времена, когда Фёдор уж сам мог сесть в седло, её не отличить было от старших дочерей. А отец? Он так и жил на кузне. Домой приходил затемно, ложился на лежанку, за печь, спал с открытыми глазами. Только потом уж Фёдор понял, какой любовью отец любил свою семью. Как твёрдая вера его помогла сберечь для жизни и молодость матери, и многочисленное потомство.
«Эх, как там батька? — думал Фёдор. — Всё так же спит за печкой, сжимая посох почерневшими кривыми пальцами? Который же теперь ему год? Не прошлой ли зимой на девятый десяток перевалило?»
— Сто-о-о-о-ой! — услышал он звонкий голос Аймани.
— Она просит тебя подождать, — прокричал ему в ухо Мажит.
Грамотей стоял рядом, приобняв седую морду Тумана. Соколик, насторожив острые уши, смотрел внимательно на мост, на тонкую фигуру Аймани на нём.
— Это как же я мост-то перешёл? Когда успел? — изумился Фёдор.
— Да так. Перешёл себе, — ответил Мажит. — Смелый ты очень — вот и перешёл.
— Он лукаво усмехнулся.
— А я уж опасалась, что ты позабудешь меня дождаться, — засмеялась Аймани, подбегая к Фёдору. — Там, вот там, посмотри, есть тропа. Дорога трудная, тропа узкая. Надо затемно на гору взобраться. Там холодно нам будет, зато обвалов не надо бояться.
— Я пойду первым, — буркнул Фёдор. — Водишь меня по горам, как дитя малое на помочах. Надоело! Хочу первым идти.
— Ступай, — просто ответила она.
Снова они идут цепочкой по узкому карнизу. Фёдор первый, за ним — Соколик и Аймани, Мажит следует за сестрой, замыкает шествие Туман. А доброго Ушана давно уже и след простыл. Пёс первым и через мост перешёл, и на опасную тропу вышел.