— Распорядись играть общее отступление авангарду! — приказал Левенгаупт адъютанту. И, обратившись к Клинкострему, генерал добавил: — Говорят, господин дипломат, вы большой любитель театра. Ну что ж, вы видели первый акт воинской драмы. Отправимся же на главную позицию и узрим главное действо.
— Да, это интереснее, чем Расин в Дроттингхольском театре! Но надеюсь, поворот театральной сцены будет в наших руках! — Легкомысленный дипломат лихо тряхнул буклями версальского парика и поскакал вслед за генералами, заранее представляя, какими красками опишет в салопе принцессы Ульрики Элеоноры это полное чудных превратностей сражение. А Левенгаупт уже забыл о своем спутнике, поглощенный новыми заботами и соображениями. «Столь удачно начать и так плохо кончить! — мрачно размышлял шведский командующий. — Эти русские дерутся как черти! Стоит, пожалуй, принять меры предосторожности и немедля вернуть рейтарские полки, посланные в конвой той части обоза, что ушла на Пропойск!»
Печально запели отступление шведские горнисты, а две колонны русских соединились тем временем на поле баталии. И только справа в лесу раздавались еще отдаленные выстрелы. Это смешавшиеся сибирские драгуны Меншикова догоняли разбежавшихся по лесу шведских гренадер.
Петр обнял светлейшего:
— Что скажешь, камрад? Запоздай мы, почитай, сидел бы ты сейчас как кулик в болоте?
Взяты были и первые трофеи: четыре знамени, две шведские пушки. Но самый большой трофей доставил под конец арьергардного боя Васька Увалень, приведший взятого им в лесной яме генерал-адъютанта его величества короля свейского графа Кнорринга прямо к Меншикову. Вид у парижского петиметра был самый жалкий. При бегстве и падении в медвежью яму граф изодрал свой щегольской мундир, потерял парик, оцарапал лицо. Тем не менее он отвесил светлейшему ловкий версальский поклон, вызвавший еще больший смех Меншикова и его офицеров.
— Зашел я в те кусты по большой надобности. От конной тряски да сырых грибов брюхо свело! Токмо справил дело, глядь, подо мной, в яме, значит, как зашуршит… Я, знамо весть, хвать за ружье, думаю, медведь! А тут вместо медведя швед вылазит! Ну, что швед? Швед не медведь, дело привычное, я его враз скрутил! — с лукавым простодушием объяснял Увалень свой триумф Меншикову и другим генералам царской свиты. Лукавил же Увалень потому, что надобно было оправдать столь постыдное дело, как отлучку с поля баталии в самоволку, хотя бы и по неотложной надобности. Но по громкому хохоту Меншикова и по улыбке своего полковника Бартенева Васька скоро смекнул, что прощение ему вышло полное.
— Как же мне его теперь наградить, твоего солдата, Бартенев? С одной стороны, за поимку генерала Увалень сей достоин первого офицерского патента, а с другой — он же генерала взял с явного перепугу, от медвежьей болезни! — сквозь смех обращался Меншиков к Бартеневу. В сей момент подскакал Петр, ездивший самолично разглядывать главную шведскую позицию. Еще издали он увидел заходящегося от хохота Данилыча, смеющихся до слез генералов и офицеров его штаба и печальную позитуру шведского генерал-адъютанта. И ощущение близящейся победы, возникшее в Петре после того, как столь удачно был опрокинут авангард шведов, еще более усилилось от одного вида молодых и задорных офицеров, находящих в себе силы смеяться в короткий перерыв баталии.