В итоге этих операций были обеспечены подходы к Нотебургу и с юга, из Ингрии, и со стороны Ладоги.
Но Петр мыслил всю операцию шире, чем штурм одной, хотя и важной, шведской крепости. Он выходил на новое операционное направление, которое должно было вывести его к морю! Одна главная военно-морская база России на севере лежала пока не на Балтике, а на Белом море, в Архангельске. И Петр решает использовать в операциях на Неве и эту далекую базу. Взяв две яхты, построенные на архангельских верфях, он проводит их, где через реку и Выг-озеро, а дале волоком, по прорубленной в тайге просеке к Онежскому озеру. Только беспримерный трудовой подвиг солдат гвардейских полков и крестьян-поморов обеспечил сей неслыханный переход в 250 верст. Петр сам шел в этом тяжком походе, деля трудности наравне со всеми. Солдаты едва поспевали за царем.
Разве можно было представить современных Петру I монархов, например Людовика XIV, танцующего менуэты на зеркальном паркете Версальского дворца, впрягшимся в общую лямку и волоком тянущим тяжелые суда в лесах и болотах Карелии? Да и отец Петра I, царь Алексей Михайлович Тишайший, в эти болота сам бы николи не полез, а отправил бы туда каторжных! Но Петр тянул свой канат через леса и топи и заставил тянуть его свою гвардию, цвет русского дворянства. И Голицыны, и Долгорукие покорно слушались царя и тянули общую лямку.
Зато 3 сентября 1702 года первая русская флотилия, «чудом», а точнее, «великими трудами» проведенная по воде и суше из Белого моря, вошла в Ладогу и сделала невозможным появление в озере новой шведской эскадры.
Так Нотебург еще до того, как 25 сентября 1702 года был осажден русской армией, блокировали и с воды и с суши.
Придавая особое значение этой операции, которой он фактически лично руководил, Петр I сконцентрировал вокруг Нотебурга максимум сил. Помимо корпуса Апраксина к крепости подтягиваются из Прибалтики и войска Шереметева, по Волхову и Ладоге доставляется тяжелая артиллерия. Пока возводятся батареи напротив крепости, 50 стругов волоком перетаскивают из Ладоги и спускают в Неву ниже Нотебурга, чтобы замкнуть блокаду и пересечь всякое сообщение шведам по Неве.
В старую новгородскую крепость Ладогу, ставшую сборным пунктом для всех войск, Петр I призвал и своего первого фельдмаршала. Шереметев был нужен царю «для генерального совета» как самый опытный из всех петровских генералов, уже показавший, что можно бить и шведа! «Без вас не так у нас будет, как надобно! — честно признавался Петр в письме к Борису Петровичу от 3 сентября 1702 года. А через неделю следует еще более настойчивое царское приглашение: «Изволь, ваша милость, немедленно быть сам неотложно к нам в Ладогу: зело нужно и без того инако быть не может». Петр I редко кого просил, боле приказывал, — и это показывает, сколь высоко ценил царь своего первого фельдмаршала. Ведь за плечами Шереметева были уже виктории при Эрестфере и летняя при Гумельсгофе, а сам царь еще ни одной победы над шведами не одержал. И хотя Петр лично руководил всей операций, роль фельдмаршала не следует приуменьшать. Шереметев И на Неве был первым среди генералов, и с ним Петр постоянно держал совет, понимая, что его собственный молодой задор с пользой для дела умеряет опыт и основательность Шереметева. К тому же фельдмаршал одним своим появлением предотвращал свары среди генералов, которые все признавали его старейшинство.
Только как бомбардир-капитан царь намного превосходил своего боярина и потому самолично поставил осадные батареи вокруг Нотебурга.
После похода войск Шереметева, имевших наибольший боевой опыт, русские переправились через Неву и захватили шведские шанцы, лежащие на северной стороне реки и прикрывавшие крепость с севера. Нотебург был полностью осажден.
Комендант крепости, младший брат генерала Густава Вильгельма Шлиппенбаха на предложение капитулировать с почетом ответил категорическим отказом.
— Узнаю, государь, горячность Шлиппенбахову, — заметил Борис Петрович царю.
— А вот мы охладим горячего полковника моими пушками! — усмехнулся Петр, и 1 октября загремела тяжелая осадная артиллерия. Непрерывный обстрел продолжался целых десять дней. По приказу господина главного бомбардира стреляли даже ночью, при свете горящих смоляных факелов.