Речь зашла о единстве славянского мира, и завел ту беседу Феофан Прокопович.
— Славяне славянам рознь! — неожиданно вырвалось у Мазепы, но тут гетман спохватился и вернул своему лицу прежнее покойное выражение.
— Правду молвишь, ясновельможный пан гетман, славяне славянам рознь! — не без иронии заметил князь Голицын. — Коль верить иным историкам, мы, руссы, ведомы в истории европейской еще со времен царя Митридата под именем готов, в то время как вы, поляки, ведете свой род от пылких сарматов.
— Прошу князя извинить меня, но я тоже не поляк, а исконный русич! — горячо перебил Голицына гетман. — И ежели я был в молодые годы покоевым у короля Яна Казимира, то сие не значит, что я польский шляхтич. Вам ведомо, что сын самого Богдана Хмельницкого тоже служил когда-то у польского короля, но оттого не переменил ни рода, ни отчизны!
«И все же ты охотно подписывал бы свои универсалы как Ян, а не как Иван Мазепа, — подумал князь Дмитрий, с усмешкой взирая на разгорячившегося гетмана, — и мнится мне, что и Гриць-запорожец и Кочубей с Искрой говорили чистую правду, виня тебя в прямых сношениях с неприятелем. Но что решат царь и Головкин, допрашивающие сейчас их в Смоленске? Того не ведаю…»
И здесь, словно уловив мысли Голицына, Мазепа тихонько рассмеялся, как бы над самим собой:
— Впрочем, что я тут вам глаголю, Панове, точно оправдываюсь в чем… Ведь сам великий государь доверяет мне! — И Мазепа гордо поправил ленту ордена Андрея Первозванного.
В это время послышался шум подъезжающей кареты, затем быстрые и по-военному решительные шаги раздались на лестнице, ведущей на второй этаж, двери гостиной распахнулись, и на пороге вырос генерал-майор и бессменный полковник Семеновского полка Михайло Голицын, младший брат князя Дмитрия. Отвесив легкий общий поклон гетману и Прокоповичу, он обернулся к брату и здесь внезапно смутился, словно спохватившись, перекрестился на висящие в углу образа и затем лишь подошел к старшему брату и почтительно поцеловал ему руку. Князь Дмитрий в свой черед по-отечески поцеловал брата в лоб и тогда лишь осведомился, откуда он и как доехал. Этой верностью дедовским обычаям князь Дмитрий как бы подчеркивал постоянство старинного рода Гедиминовичей, которого нет и не может быть у таких безродных людишек, как мелкопоместный шляхтич Мазепа, который толком и не ведает даже, к какой нации он принадлежит.
Князь Михайло прибыл в Киев прямо из действующей армии. И Прокопович, и по-старчески любопытный Мазепа тотчас засыпали его вопросами: где король шведский, где государь, где Меншиков, Шереметев, скоро ли начнется, летняя кампания?
И снова вмешался князь Дмитрий, спросил по старинному обычаю:
— Ты, брат, чаю, голоден с дороги, да и умыться надобно!
Мазепа понял, что ответов на свои вопросы в этом доме он не дождется, так как то был единственный дом на Украине, где никто ему не подчинялся. Он с неспешной важностью встал и стал откланиваться. Князь Дмитрий с подчеркнутой вежливостью проводил старого гетмана до порога своего дома. На улице стоял густой туман, было холодно и слякотно.
— Как хочешь, Дмитрий Михайлович, но я тебе казаков из своего регимента не дам… — зябко поежился Мазепа, закутываясь в медвежью шубу.
— А ведь швед, пан гетман, приучен воевать в любую погоду! — весело оскалил белые зубы князь Михайло, тоже выскочивший провожать гостей.
— Что ж, не дадите казаков на работы, возьму монахов из лавры! — сухо пожал плечами Голицын. — А государю и Головкину отпишу, что пан гетман строит свои фортеции в Батурине и Белой Церкви, а в Киевскую Печору казаков не шлет!
— Все бы тебе письма писать, княже! — раздраженно произнес гетман, и князь Михайло поразился нескрываемой ненависти, мелькнувшей во взгляде, брошенном Мазепой на старшего брата.
Впрочем, гетман быстро спохватился и вернул притворную улыбку на лицо:
— Какой же, однако, ты порох, князь Дмитрий! Сдаюсь, сдаюсь! Бери две тысячи казаков на работы из Белой Церкви! — И, словно вспомнив что-то, между прочим добавил: — Совсем запамятовал, княже! Шпигунчика твоего, запорожца Гриця, его царское величество и господин канцлер выдали вше на полный правеж, с головою. Такая же участь ждет и двух других недоброжелателей моих, Искру и Кочубея!
Дверца кареты с изображенным на ней гербом Мазепы — крестом и луною — захлопнулась, и карета как бы растворилась в сыром тумане.
— Сладок для человека хлеб, обретенный неправдою, но после рот его наполнится древесою! — многозначительно пробасил Прокопович и тоже откланялся.