— Ну, и что ты решил?
— Решил подождать.
Сержант скупо улыбнулся:
— А чего ждать? Все равно лучше нашего города на свете не найдешь.
Коммунары бросили свои дела, пододвинулись, внимательно прислушиваясь.
— Тот, кто жил в Париже, оставил здесь свое сердце! — высокопарно воскликнул какой-то юноша и тотчас мучительно покраснел.
Сержант посмотрел в его сторону, не одобряя такой смелости.
— Парижане любят тебя, — рассудительно сказал он Домбровскому, — оставайся у нас навсегда, только придется тебе для порядка принять французское подданство, и тогда назначим тебя маршалом Франции вместо наших олухов генералов.
Домбровский стиснул колени обеими руками, глаза его светились от грусти.
— Друзья мои, — сказал он. — Я поляк и останусь им по духу, по сердцу, по нраву. Можно быть поляком и коммунаром, но нельзя быть коммунаром, не имея отечества. Такие люди будут повсюду чужими. Мне думается, что любовь к другим народам рождается от настоящей любви к своей родине. Наша сила в том, что Коммуна родная не только для парижан, французов, но и для нас, поляков. Я крепко люблю наш прекрасный город, и все же я очень скучаю по своему народу и вернусь в Польшу, как только мы с вами победим здесь.
Сержант поправил сползшие на нос очки и пристально взглянул на Домбровского.
— Правильно, — сказал он, вздыхая. — Ничего не поделаешь, ты прав, гражданин. От срубленного дерева уже не будет ни цветов, ни плодов. — Он подумал еще и заключил без всякой видимой связи, но ход его мысли был всем понятен: — Говорят, что у нас, французов, плохая память. Не знаю, так ли это. Все же, когда у тебя в Польше будет революция, помни, гражданин Домбровский, что ты можешь рассчитывать на парижан…
Принесли котел с супом.
— Ты, может быть, покушаешь с нами, гражданин? — затаив надежду, спросил дежурный. — Правда, похлебка у нас неважная, — добавил он сразу же с нелегкой откровенностью.
…После ужина коммунары и Домбровский упросили маркитанку батальона Катрин сплясать. В свободный круг, освещенный костром, выбежала девушка. В руках ее бился красный шарф. Она замерла на минуту. Зазвенели струны гитары, и вот четко стукнули каблуки о каменные плиты. Шарф взвился вместе с песней и обнял кружащееся тело.
Домбровский наклонился к сержанту.
Вы не дадите скучать, — улыбаясь, сказал он.
— Париж! — счастливо ответил сержант. — Когда богу становится скучно на небе, он открывает окно и смотрит на парижские бульвары.
Темп убыстрялся, и все дружно подхватили припев:
Глядя на причудливые па Катрин, Домбровский вспоминал и величавые повороты кондрио, и неистовость кавказских плясок, и стремительность мазурки.
Все чувства и воспоминания перемешались в Домбровском: и ночь, насыщенная трепетным светом звезд, шелестом сочной зелени молодого лета, голубым блеском штыков; и великий город, доверивший ему защиту своей свободы; и дороги дружбы, конца которых никогда не узнаешь; и далекие, задернутые стеклянным занавесом дождя желтые поля его родины, какими он видел их последний раз из окна тюремной кареты.
Коммунары осторожно прикрыли уснувшего Домбровского шинелями, а Катрин подложила ему под голову свою подушку, единственную в батальоне.
Ошибка Вессэ
Получив после многих ухищрений пропуск в штаб, Вессэ добился приема у Домбровского. Встреча произошла на главной квартире командующего, в замке Ла-Мюэт. Окрыленный разговорами с Пикаром, Вессэ отбросил в сторону всякие уловки и прямо выложил Домбровскому предложение версальцев.
Тон выбрал он деловой, солидный; лишь не удержался от горделивого удовольствия, назвав цифру, — и быстренько, искоса посмотрел на Домбровского, как бы спрашивая: «Каково, а?» У него был вид приказчика, предложившего хороший товар, — и сам любуется и готов предупредить малейшее сомнение покупателя.
— Ого! — вежливо удивился Домбровский. — Я с каждым днем повышаюсь в цене.
Вессэ не понял, что обозначала эта фраза: скрытый гнев, самодовольство или осторожность. Бесполезно было пытаться прочитать что-нибудь на невозмутимом лице поляка. Глаза Домбровского остановились на иссиня-выбритом волчьем подбородке Воссэ с таким же вниманием, с каким он мог смотреть на чернильницу или на чистый лист бумаги.