— Кто?
— Мой отец.
— Да, он ускакал в Лонстон вместе с твоим двоюродным братом.
Какое-то время мальчик обдумывал услышанное.
— А когда он вернется? — спросил он наконец.
— Он не вернется. Завтра или послезавтра ему надо быть на совете в Окгемптоне. А ты пока побудешь тут. Ты знаешь, кто я?
— Вы, наверное, Онор. Он сказал, что я останусь здесь с красивой леди. А почему вы сидите на этом стуле?
— Потому что я не могу ходить. Я калека.
— Вам больно?
— Нет… не очень. Я привыкла. А как твоя голова, болит? Он осторожно коснулся повязки.
— Кровь все еще идет, — сказал он.
— Не волнуйся, скоро все подживет.
— Я не буду снимать бинты, а то рана опять начнет кровоточить. Скажите служанке, которая промывала рану, чтобы она не сдвигала повязку.
— Хорошо, скажу.
Я взяла вышивку и принялась за работу, чтобы он не подумал, что я слежу за ним, и привык ко мне.
— Моя мама тоже любит вышивать, — прервал он затянувшееся молчание. — Однажды она вышила на гобелене бегущих по лесу оленей.
— Наверное, это очень красиво.
— А еще сделала три накидки для кресел, — продолжал он. — Они так всем понравились в Фитцфорде. Мне кажется, вы никогда не приезжали к нам в Фитцфорд.
— Нет, Дик.
— У моей мамы много друзей, но о вас она никогда не говорила.
— Я не знаю твою маму, Дик. Я знакома с твоим отцом.
— И он вам нравится? — Вопрос прозвучал резко и вызывающе.
— А почему ты спрашиваешь? — ушла я от ответа.
— Потому что мне — нет. Я ненавижу его. Хочу, чтобы его убили на войне.
Он произнес это злобным ядовитым тоном. Я украдкой бросила на него взгляд и увидела, что он вновь принялся грызть ногти.
— Почему же ты его ненавидишь? — спокойно спросила я.
— Потому что он дьявол. Он пытался убить мою маму — украсть у нее дом и деньги, а потом убить.
— Почему ты так думаешь?
— Мне мама рассказывала.
— Ты ее очень сильно любишь?
— Не знаю. Да, наверное. Она очень красивая. Красивее вас. Сейчас она в Лондоне с моей сестрой. Как бы я хотел быть с ними.
— Возможно, когда закончится война, ты вернешься к ней.
— Я бы убежал, но до Лондона так далеко, я могу случайно оказаться там, где идут бои. Они сейчас везде идут. В Бакленде говорят только о войне… Можно, я расскажу вам кое-что?
— Что же?
— На прошлой неделе я видел, как в дом вносили раненого на носилках. Он был весь в крови.
Он произнес это так испуганно, что я даже поразилась.
— Ты что, боишься вида крови? Его бледное лицо вспыхнуло.
— Я же не сказал, что испугался, — быстро ответил он.
— Нет… но тебе это не понравилось, да? Мне тоже не нравится — это, конечно, неприятное зрелище, — но я не пугаюсь, когда вижу кровь.
— Я совсем не могу видеть кровь, — сказал он, помолчав немного. — Я такой с детства, это не моя вина.
— Возможно, тебя испугали, когда ты был ребенком.
— Вот и мама то же говорит. Она рассказала мне, что однажды, когда она держала меня на руках, в комнату ввалился отец и начал орать на нее, а затем ударил по лицу и разбил до крови. Кровь закапала прямо на меня. Я сам не помню этого, но она говорит, что все так и было.
Я ужаснулась — сердце во мне заныло, — но постаралась не подать вида, как мне тяжело.
— Мы не будем говорить об этом, если ты сам не захочешь. О чем бы ты хотел побеседовать?
— Расскажите мне, что вы делали, когда вам было столько лет, сколько мне, и как вы выглядели, и что говорили, и были ли у вас братья и сестры?
И вот я начала рассказывать историю своей жизни, чтобы помочь мальчику забыть его собственную, а он сидел и глядел на меня; и к тому времени, когда пришла Матти и принесла кое-что поесть, он уже настолько успокоился, что поболтал с ней немного, потом увидел на тарелке пирожки с мясом, глаза у него сделались круглыми — и пирожков сразу не стало; а я сидела и не отрывала взгляда от его точеного лица, такого непохожего на лицо его отца, и от черных кудряшек на голове. Потом я почитала ему немного, и он выбрался из своего кресла и свернулся калачиком на полу у моих ног, словно маленькая собачка, которая нашла друзей в чужом доме, и когда я наконец захлопнула книгу, он поднял на меня глаза и улыбнулся — и эта улыбка была улыбкой Ричарда, а не его матери.
14
С этого дня Дик стал моей тенью. Он являлся очень рано, еще до завтрака — не самое приятное время суток для меня, — но так как это был сын Ричарда, то я терпела. Затем, пока я приводила себя в порядок, он отправлялся на занятия к своему тщедушному наставнику, а позднее, ближе к полудню, гулял со мной в парке, катя мой стул по мощеной дорожке.