По лицу капитана, ожесточившемуся и напряжённому, было видно, что он скорее на рельсы ляжет, а вагоны на главный путь не пустит.
— Велика ли ветка? Я не успел узнать... что-то стали ко мне приглядываться...
Патин понимающе кивнул: больше щёлкай каблуками да выше голову дери, капитан!
— Метров четыреста, я всю её вместе с путевыми обходчиками пробузовал.
— Стрелка есть?
— Одна. На выходе к главному пути. Там тоже парные часовые.
— Что ж они, ожидают чего?..
— Да нет, дело обычное: все стрелки под охраной.
— Значит, четыреста метриков — и пшёл крестьянский хлебушек на Питер?!
Патин разделял бессильный гнев Гордия. Но он, пожалуй, лучше его понимал: дело ясное... что дело по ночному времени тёмное! Потому и сказал:
— Мне выспаться надо. Но ты без меня не начинай. Уж больно ты приметный, капитан!
Гордий смерил его прямо-таки зверским взглядом, но смолчал, отворачивая от дровяника к лодкам: он обосновался на той стороне, в Заволжье.
Что-то они между собой делили, но разбираться некогда: Патин с ног валился. В поисках чего-то несуществующего, в скитаниях по ночному Рыбинску и его окрестностям он две ночи подряд не спал — свалился как шальной очередью подкошенный.
Но спал ли? И сколько?..
Растолкал его незабвенный доктор:
— Ну, батенька! Вас пушками не разбудишь. Слышите?..
— Никакие это не пушки, — и со сна понял Патин. — Пулемёты.
— Да? — в восторженном упоении потёр руки Кир Кириллович. — У меня тут один красный командир лежал... пардон, без штанцев... так, верите ли, так и сорвался с лежака. Из окна зарево видно...
— Особенно из моего! — ошалелыми глазами покрутил Патин по глухим, безмолвным стенам, выбегая в потайную дверь.
— Патрули везде на улицах, извольте знать! — прокричал вслед неугомонный доктор.
Об этом и без него можно было догадаться, стоило выглянуть из глухих закоулков. Зарево разливалось по всей верхней окраине, захватывая и другую сторону Волги. Патин нёсся на его свет прямо по прибрежному песку. Маузер, который он на бегу выхватил из тайника, был заряжен, но запасные патроны позабыл прихватить. Да и что делать с маузерами! Пулемёты из пламени палили. Вначале-то казалось — прямо из огня, но чем ближе, тем очевиднее: не склад горел — чадно пофукивали, будто облитые керосином, днём ещё доставленные сюда вагоны, всякие там подсобные бытушки-сараюшки. А склад черным-черно торчал на фоне разлившегося пламени и огрызался из ворот пулемётами. Патин так было и вылетел на убийственный свет.
— Куда-а?!
Его прямо за шиворот свалили под какую-то вагонетку, которую сейчас же и осыпало хлёстким градом.
Он ещё боролся с остановившим его человеком, но уже понял: свой.
— Гордий...
— Не ори ты... Со всего города красные сбегаются-съезжаются. Слышь?
Совсем близко от них, сшибая какие-то бочки, протарахтел грузовик, во все стороны ощетинившийся штыками.
— Самое время в кусты приволжские забиться...
— А хлеб?
— Этой ночью уж не увезут, да не увезут и следующей, кажется... Смотри!
Из паровоза, ярко освещённого подступавшим пламенем — горели уже и передние вагоны — вывалились зачуханные машинисты, а следом, не успели они откатиться в канаву, грохнул такой взрыв, что и паровоз, и всё в округе встало на дыбы.
— Теперь-то уж подавно... Бежим!
В их сторону, постреливая в темноту, шло человек двадцать, не менее.
Они метнулись к Волге, под защиту береговых кустов, здесь только слегка прижаренных пламенем. Глядь, ещё кто-то копошится, в промасленной чёрной робе...
— Машинист? — подхватил его Гордий, видя, что у него что-то с ногой.
— Помощник. Машинист... царство ему небесное.
— Понятно. Вы поджигали вагоны?
— Нет, какие-то другие. Наверно, ремонтники. Они целый вечер с тыльной стороны таскали свою ремонтную коляску, я ещё пошутил: мол, вы что, целиком колеса заменяете?.. Шуточка-то каким огнищем взялась!
— А паровоз?
— Он под парами стоял. Машинистам да не знать, как взорвать котёл!
— Жалко?
— Как не жалеть... Хлеба сколько уволокли бы! В двенадцати-то вагонах!
— Не успели загрузить?
— До загрузки полыхнуло. Из задних вагонов, а потом и пошло перекидываться... Вагоны-то все залитыми оказались. Что нам было делать? Мы с переду маленько допомогли. Да надолго ли?..
Эта мысль не оставляла ни Гордия, ни Патина. Но они до времени бежали от неё волжским берегом. Вслепую, но, верно, и красноармейцы старались отсечь всякого бегущего от спасительной Волги, где на каждом метре торчали лодки. Ночная заполошная облава впереди их обтекала, и паровозник, которого поддерживали с двух сторон, решительно остановился: