Батюшка, прервав службу, захлопнул дверь бокового придела.
— Здесь молится честной народ, но вы, православные страдальцы, выйдите всё-таки другой дверью, — не по годам шустро повёл он, крестясь, к заднему выходу. — Помилуй вас Бог... А этого, — указал глазами на умиравшего юнкера, — оставьте на Божье попеченье. — Шепнул лишь: — Я схороню.
Юнкера, который уже ничего не мог говорить, с рук опустили на какой-то подрясник, а сами, гремя винтовками, высыпали при полном уже утреннем свете под липы в соборной ограде.
Пока дверь не закрылась, ещё слышалось: «Господи, помилуй их, грешных, Господи, помилуй...»
А потом — только стрельба, недалёкий уже стрекот пулемётов, звуки наплывавшей на город кавалерийской атаки.
— Винтовку — через плечо, винтовку — на руку, за мной! — скомандовал Савинков, устремляясь через Никольскую улицу на Черёму.
Красные армейцы, видно, частью застряли возле биржи, всё ещё возясь там с дверями, частью ушли на подмогу своим. Юнкера всего двоих-троих подстрелили по пути. Город как вымер. Уцелевшие ставни закрыты, ворота заперты, собаки даже не лают: или постреляны, или во внутренние комнаты от греха подальше уведены. Но ведь всё равно — видел же кто-то: с примкнутыми штыками, строем маршируют юнкера во главе с кем-то, увешанным оружием, не то переодетым генералом, не то уличным башибузуком. Савинкову некогда было смотреть на себя. Их слишком мало, чтоб удержаться в городе. И даже когда на подходе к Черёме набежали заждавшиеся там юнкера — всё равно сколько же?.. Передние расхватали винтовки, строй увеличился... намного ли?.. Слабое утешение. Вдобавок ко всему выбежала всё в том же утреннем пеньюаре безумно красивая Любовь Ефимовна. Со словами:
— А мне-то куда, Боренька?..
— Я не Боренька, — повторил он ночное предупреждение, и уже ближайшему юнкеру: — Под личную ответственность! Выведите её из города.
— Куда?.. — хватая безумную женщину за руку, пытался доспроситься юнкер.
Если бы Савинков знал! Пока — навстречу стрельбе. Чувствовалось, что красные армейцы отступают к центру города. Клики отчаянной кавалерийской атаки слышались уже совсем близко.
— Винтовку на руку! — снова скомандовал Савинков. — Вперёд! Громче, громче ура!..
Никольскую улицу, куда они опять высыпали, боевым кликом на две стороны раздвинуло, развалило вместе с купеческими лабазами и особняками. Красные армейцы шарахнулись в подворотни, но все ворота были заперты. Справа и слева сплошные посады домов. Разъярённые юнкера работали больше штыками и прикладами, лишь в малое затишье стреляя по лезущим на ворота красноармейцам. Но какое там затишье! Навстречу выносился эскадрон Ягужина. Сам поручик мало что и видел перед глазами, взмахивая окровавленной саблей направо и налево. На неширокой всё-таки городской улице его обляпанный пеной чалый конь оторвался от своих, нёсся уже без шенкелей. Почти от стен до стен хо- дата сабля. Савинков и сам еле успел заслониться винтовкой:
— Ягужин!
— От... дьявольщина!.. — ошарашенно взмыла кверху рука. — Вы, генерал?!
— Ранены?..
— Не знаю, чужая, наверно, кровь. Я пройду, пока страх у них не угас, до центра... я уж им дам капустку!.. — А полковник, полковник?! — пропуская остервенелый эскадрон, прокричал вослед Савинков.
Чалый, бледный, как сама смерть, крутился под всадником, уже, вероятно, от ярости, как и всадник, ничего перед собой не видя. В сознании Савинкова возник вдруг Ропшин, совершенно сейчас не нужный Ропшин; он издевательски прочитал свои пророчества: «Его затопчет Бледный Конь!» И уже не Ропшин, а Савинков предсказал: «Живым ему из этой мясорубки не выйти...»
— Полковник?!
Ягужин не слышал, уносясь на своём бледно сиявшем, обляпанном пеной коне всё дальше и дальше к центру. Кто-то из последних крикнул:
— Полковник взял склады, но сам в окружении!
Пока разорванным стреляющим строем, — здесь уже много за углами встречалось красных армейцев, — неслись навстречу всё разгоравшемуся сражению, выметнулся обратным ходом эскадрон Ягужина. Кони устали; видимо, устали и руки человеческие. Сабли в ножнах, винтовки над каждой гривой. На этот раз Ягужин заметил Савинкова:
— Центр нам не взять, там сплошняком пулемёты устанавливают. Метут, стервы, свинцовой метлой! Надо выручать полковника... может, вас на седло?..
— Нет, со мной юнкера. Не задерживайтесь! Мы следом. Слышите, из-за реки?..
Кажется, подходили отряды с Гиблой Гати. Кажется, выше биржи на зов пущенных ещё Патиным ракет высаживался взвод Вани-Унтера. Разгорячившимся в сумасшедшем беге юнкерам, да и самому Савинкову уже казалось: сопротивление красных сломлено, победа!..