Обратным ходом они нарочно прошли мимо парома, который всё ещё барахтался на стремнине.
— Держитесь пыли! Сокройтесь! — прокричал Савинков, но, конечно, напрасно.
На пароме гребли кто чем мог, даже лопатами, даже руками раненые помогали.
Его юнкера тоже выдохлись, заменил на вёслах одного из них, проскочили очередной шумный фонтан. Оглядываться было некогда — юнкера уже отстреливались от спускавшихся с нагорья матросов.
Савинков махнул рукой:
— За мной!
Он повёл юнкеров в сторону города, зная, что тут недалеко до дома сволочного запропавшего доктора.
Оглянувшись в последний раз на всплеск очередного жуткого фонтана, он увидел вместо парома зависшие над рекой чёрно-дымные обломки...
Но сетовать на судьбу несчастных не приходилась: матросы бежали по пятам. Хорошо, что на этом берегу чёрт ногу ломал — гниющие на песке баржи, лодки, неубранные штабеля леса, какие-то будки, сторожки, заросли разного лозняка. Под таким прикрытием вырвались в пригород, уже под защиту настоящих домов.
По рассказам Патина выходило — здесь где-то задворками и выпирала усадьба доктора. Приметно описанный дровяник, проход между старых теплиц и поленниц — вполне понятный чёрный ход. Савинков первым ринулся туда. Двери везде распахнуты настежь. Ни души, кричи не кричи. В одной из первых же комнатёнок он признал вещи Патина, прежде всего его приметные австрийские сапоги и рабочую робу — в последний свой путь поручик вышел в полной воинской амуниции. Только глянув на всё это — дальше, дальше! Не дом, а какой-то лабиринт запутанных комнат и комнатёнок.
В зале, на окровавленном полу...
Да, он признал её, докторскую прислужницу. Она была пристрелена, как негодная уже хозяину собачонка, но, видимо, второпях, — какое-то время ещё жила, потому что блокнот, который по немости всегда таскала с собой, был смертно распахнут на крупных, едва разборчивых словах:
«Андрюша, не приходи сюда больше... Кир всех вас предал... с ним комиссары... а я тебя и мёртвая любить буду...»
Савинков закрыл ей глаза и, сдёрнув со стола загремевшую посудой скатерть, набросил на несчастную прислужницу.
Ему опять почудился лик толстого Евно Азефа.
Рыбинский Азеф?!
При каждом несчастье — Азеф?..
— К парадным дверям! — отгоняя наваждение, приказал он своим выбившимся из сил юнкерам.
На берег возвращаться не имело смысла: там шастали, ища потерянный след, преследователи-матросики.
В той стороне, где остался полковник Бреде, ещё стреляли, упорно и кучно. Савинков понимал, что это — круговая оборона. Круговая, последняя...
Но стреляли и где-то здесь, ближе к бирже. Тоже кто-то из своих отбивался. Он велел одному из юнкеров переодеться во что-нибудь докторское и, бросив винтовку, разве что с револьвером пробираться к полковнику Бреде с приказом: отступать вниз по Волге, прихватывая по пути всех отставших... В приказ мало верил, но это был последний долг перед защитниками Рыбинска.
Когда он остальным крикнул привычное: «За мной!» — он ещё не знал, что биржу во второй раз удержать им уже не удастся и что отставших наберётся немного, — совсем немного доберётся до Ярославля... Это будет уже на третий день беспрерывных боев.
Такие выходили дела... будь он проклят! злосчастный рыбинский Азеф!
IV
У полковника Перхурова дела шли лучше.
Савинков добрался до Ярославля с одним нашедшимся по пути Деренталей — тот ковылял, опираясь на винтовку. Ничего страшного, ногу подвернул. Савинков уже распустил свой потрёпанный отряд, велел разрозненными парами выходить из окружения. Пробиваться дальше более или менее крупными группами стало невозможно. Все выходы на ярославскую дорогу были заблокированы. Красный полковник Геккер знал своё ремесло.
Разбитые, рассеянные по лесам волонтёры Рыбинска всё ещё представляли грозную силу, сдаваться на милость виселицы не хотели. Они могли умереть, как умер в подвалах биржи поручик Патин; они и вздёрнутые на штыки, как другой поручик, Ягужин, рубивший саблей эти штыки, за здорово живёшь головы свои не склоняли. Савинков редко опускался до объятий — обнял-таки Ваню-Унтера, когда тот вынес из подвалов биржи изуродованное тело корнета Заборовского. У него были отрублены кисти рук, выколоты глаза; видимо, добивались от корнета — где, сука, штаб Савинкова?! При первом штурме Заборовского второпях не нашли, а сейчас, и всего-то на полчаса заняв биржу, наткнулись вот в глухом боковом подвале; что-то вроде застенка было, потому что и другие трупы валялись. Ах, корнет, корнет!..