— Как пить дать! Загодя надо пламешочек... Вдруг пофартит с поездом?
Значит, и они под паровоз метят?
Огонёк был такой малый, да по дневному времени сухой и бесцветный, что и вблизи не видать. Тем более с паровоза. Один из минёров, замерив шагами бикфорд, сторожить остался, другой у крайней, ещё доступной с берега сваи пристроился. Он-то, приложившись ухом к рельсу, и подал голос:
— Гудёт!
Савинков с оставшимся минёром уже подожгли бикфорд... но паровоз вылетел из-за поворота с целым хвостом пассажирских вагонов!
По военному времени едва ли там были обычные пассажиры. Но минёр решительно наступил сапогом на провод, шепча:
— Люди же, люди!..
Что было делать? Минуты ведь исходили, секунды! Кстати ли, некстати ли — вдруг всплыло лицо Вани Каляева, его нервный шепоток: «Боря, нет, ты скажи: можно убивать безвинных?!» Савинков, уже готовый отшвырнуть глупый сапог, не сделал этого!..
Паровоз с десятком вагонов прогремел колёсами, раскрытыми окнами, отбившими все уши революционными песнопеньями:
Торчали в провалах окон такие ярые матросские физиономии, что Савинков сказанул своё любимое:
— Ах, чёрт дери!..
Скатившийся с насыпи минёр, зверски глянув на своих двоих ротозеев, сам уже с близкого расстояния, хоть и с запозданием, снова запалил бикфорд. Но когда-то огонь подползёт к детонатору? Даже и на двух последних метрах?!
— Каляев, помнится, мне сказал: «Жалко безвинных, но карателей...»
— Каляев? Какой Каляев?! Иванов — его фамиль!..
На помощь главному минёру бежал и этот, что своим неурочным сапогом испортил всё дело. Савинков уже опережал его, открыто перед окнами гремевшего поезда, как вдруг с той стороны опять вылез злосчастный дедок со словами:
— Нет, тамо не клюёть...
Первый минёр в одиночку потащил его в кусты, матерясь на чём свет стоит... и в это время грохнул взрыв, накрыл их обоих обломками шпал и камешником...
Матросский поезд успел проскочить, погромыхивал на подъёме от моста, а эти двое лежали в нескольких саженях, которые оказались роковыми...
На звук взрыва прискакал, не таясь, сам капитан:
— Что случилось? Почему опоздали?
Оставшийся в живых минёр, не глядя на Савинкова, начал оправдываться:
— По первому разу, не рассчитав, задлинили шнур... спохватились, обрезали... неудачно...
— Капитан, я во всём виноват, — не мог вынести Савинков этой спасительной лжи.
Но капитан уже метнулся в седло:
— Отходите! Видите?..
Как не видеть! Поезд остановился, из заднего вагона выскакивали матросы и разворачивались в цепь. Прикрывавший незадачливых минёров пулемёт встречь резанул несколько раз. Нечего было и думать, чтобы принять открытый бой. Целый эшелон матросни! Уже слышалось, капитан поднимал своих грозной командой:
— К сёдлам!..
Матросы не успели развернуться. Постреляли лишь.
Отряд на рысях уходил прочь от железной дороги.
У моста остался первый непохороненный волонтёр...
IX
Капитан Вендславский был прав: немало лошадей оказались лишними... Дрались ведь всё больше в пешем строю. Что могли сделать сто сабель, даже рассыпавшись внезапной орущей лавой? Красных армейцев всегда оказывалось больше. Нет, только засада, только дерзкий налёт. От рывка к рывку, от одной бешеной скачки до другой. Как ни скрывались, красные вскоре взяли след отряда. Принимать встречный бой было сущим безумием; удирать от погони по прямой — просто устилать свой путь трупами. Савинков вполне оценил тактику капитана Вендславского. Оказывается, нечто подобное применялось уже в Галиции, при Корнилове. В то время, когда Савинков организовывал там отряды добровольцев, некто из неглупых штабистов вспомнил приснопамятного Дениса Давыдова. Впереди штурмовых батальонов скрытно проникали через боевые порядки летучие конные отряды и сеяли панику в передовых немецких тылах. Вот так и сейчас. Эскадрон Вендславского, состоявший на три четверти из офицеров, уже многие сутки бороздил тылы Троцкого. Да, было известно: сам Троцкий брошен на этот восточный фронт. Но и он мало что мог сделать с неуловимым эскадроном. Незадача у первого моста стала хорошим уроком; теперь таких ошибок не случалось. Каждый день то в одном, то в другом месте взрывали полотно железной дороги, связывавшей фронты с центром России. Валились, как лес-сухостой в бурю, крепчайшие телеграфные столбы. Пилы не зря точили; топоры вострили тоже не зряшно. Большевистских ставленников по деревням и станционным посёлкам расстреливали прилюдно — на войне как на войне. В открытый бой, и то внезапно, вступали только с небольшими гарнизонами. Россыпь пуль, гранат — и аллюр три креста!