29
шарили по реке, высланные вниз по Волге наблюдатели и разведка зорко следили за рекой. Казалось, что взять город было невозможно. Но вышло совсем не так, как предполагал противник. На свежих перекладных подводах Каппель вел отряды по тракту.
Вздымают пыль по тракту копыта каппелевской конницы, едва выше и дальше по сторонам гнали свои колеса подводы пехоты, мчались далеко впереди разъезды - это без остановок вел Каппель своих добровольцев. Четыре раза сменял ночь день, четверо суток пылил Симбирский тракт. Разметал, разносил Каппель из лежащих на его пути сел красные части, таранил путь на Симбирск. Отмахиваясь от донесений, что где-то, может быть, недалеко от тракта стоит противник. Знал, что после занятия им Симбирска эти самые красные части сами уйдут или просто разбегутся. До предела используя человеческие силы добровольцев, Каппель влек их за собой. На похудевшем, черном отныне лице страшно горели волей и целеустремленностью серо-синие, забывшие о сне глаза, но рука крепко держала поводья, кобура нагана расстегнута. Что это? Вольница гражданской войны? Сумасшедший кавалерист, очертя голову, вспомнивший Сеславина и Давыдова? Начальник, в пылу увлечений забывший основные законы тактики? Но с того самого часа, когда он встал в Самаре во главе добровольцев, неустанно и лихорадочно работает мысль, и он знает, что неожиданный победоносный удар по главным центрам деморализует вокруг них на сотни верст кругом силы противника. Он знал, что это война гражданская, где особая психика у бойцов обеих сторон, где путь к победе рассчитывается не в кабинетах генеральных штабов, а обеспечивается особыми факторами, может быть, не похожими. А главное, он знал, что он ведет своих, часто мальчиков, добровольцев на борьбу за Россию и что он зажег их, заразил их этой своей идеей.
Висела яркой радугой над добровольцами Каппеля вера в победу и, завороженные, зачарованные ею, они не думали, сколько друзей не досчитаются они, может быть, завтра, может быть, этой ночью. Они знали одно - он сказал, что нужно взять Симбирск – значит,
он будет взят, а зачем это нужно – знает Каппель.
И отъехав на обочину дороги, он пропускает их мимо себя и мучительно думает,
как больше сохранить их при штурме города, который нужно взять, во что бы то ни стало. И снова, дав шпоры коню, он вносится вперед отряда. Скорей, как можно скорей – только быстрота и неожиданность обеспечат победу и сохранят эти молодые жизни. Чуть трогает горькая улыбка губы – а ведь ему самому недавно 36 лет минуло.
На момент вспыхивают в памяти лица жены и детей. Чуть тряхнул головой, отгоняя личное, свое… Свои идут сейчас за ним. Свое все кругом – и этот тракт, и окрестные деревни, да и те, кто, может быть, из-за ближайшего пригорка осыпет его сейчас пулеметным дождем – разве они не были бы с ним, если бы их не отравили ядом зла и лжи их московские вожди? Недаром он отпускает, обезоружив пленных красноармейцев, темных, отравленных, больных людей. Вспоминается расстрелянный Мельников. Лицо Каппеля жестоко каменеет – таким пощады нет. А пока вперед, скорей, как можно скорей!
С угрозой смотрели на Волгу жерла красных сибирских орудий, неприступный берег ожидал пароходы Каппеля. Красное командование заранее потирало от радости руки – наконец-то эта горсточка сумасшедших людей, возглавляемая таким же сумасшедшим начальником, будет уничтожена. Все предусмотрено, каждый квадрат реки
30
под обстрелом, и здесь должен погибнуть со всем своим отрядом белобандит, отъявленный контрреволюционер, царский офицер Каппель. Рисовались красным командирам увлекательные картины, как под градом снарядов загораются, рвутся, тонут в волжских омутах пароходы белых, дерзко вступивших в борьбу с рабоче-крестьянской властью.
И вдруг утром 21-го июня с юга и запада, откуда никто ничего не ожидал, на город с фланга и тыла обрушились артиллерийские залпы, вспыхнуло громкое беспрерывное “ура” и вихрем, гоня растерявшегося, ничего не понимающего противника, в Симбирск ворвались отряды, среди которых верхом на коне виднелся их командир, вокруг имени которого уже начали слагаться легенды. Бросив все военное имущество, орудия, пулеметы, не успев расстрелять арестованных в городе офицеров, противник уходил на север.
Опять победа.
В Симбирске Каппель в первый раз выступил публично. В переполненном городском театре на сцену вышел скромный, одетый в защитную гимнастерку, молодой офицер. Он, как будто устало, обратился с приветствием к собранию. Его речь была удивительно проста, но дышала искренностью и воодушевлением. В ней чувствовались порыв и воля. Во время его речи многие плакали. Плакали и спасенные им офицеры, только что освобожденные из большевистских застенков. Да и не мудрено – ведь он звал на борьбу за поруганную родину, за народ, за свободу. Каппель говорил, и не было сомнения, что он глубоко любит народ, верит в него, и что он первый готов отдать жизнь за свою родину, за великое дело, которое он делал. Действие его слов было колоссально, и когда он окончил речь, она была покрыта не овациями, а каким-то сплошным ревом и громом, о которых дрожало здание.