Эта операция, типичная для Каппеля, лишний раз показала его неизменное искусство ведения гражданской войны. Его методы часто противоречили общепринятым законам тактики и стратегии, ибо Каппель понимал, что гражданская война – это война особая и применять при ее ведении опыт прошедшей Германской войны было бы ошибкой и нелепостью.
VII
Придя в Уфу, Волжская группа была заменена Уральскими частями. Казалось, можно было бы отдохнуть немного. Но и выйдя из сферы боевой обстановки, частям Волжской группы пришлось довольно долго двигаться походным порядком через горнопромышленный район Урала. Горные рабочие Южного Урала, не в пример северным ижевцам и воткинцам, были в достаточной степени распропагандированы и относились к волжанам враждебно. На заводе Аша-Балашовском штаб Каппеля остановился, пропуская части группы. Разведка донесла Каппелю, что накануне на шахте № 2 был митинг, на котором было постановление чинить Белым частям всяческие
60
препятствия, а определенной группе рабочих было поручено провести покушение на самого Каппеля. Митинги продолжались ежедневно. Положение становилось тяжелым и сложным.
В штабе в углу комнаты на стуле молча сидел Каппель, крепко сжав пальцы рук и полузакрыв глаза. Вес знали, что когда генерал сидит в такой позе, лучше его не
беспокоить. Когда же в таком случае прерывали его мысли, он молча поднимал веки, и потемневшими глазами впивался в неосторожного. Для знающих, а знали это все, это было страшнее всего. В минуты страшного напряжения боя, когда жизнь каждого и его самого зависела от пролетающего с визгом куска свинца, выпущенного из вражеской винтовки, в решающие минуты борьбы под Симбирском с Тухачевским, в ураганном порыве под Сергиевским Посадом, в минуты, когда нужно было бросить людей к победе - тогда его глаза становились такими же страшными. Был еще один случай, когда к нему привели взятого в плен командующего красным Сингелеевским фронтом Мельникова. Почерневший от солнца, в выцветшей гимнастерке, запыленных сапогах, Каппель сидел на каком-то пне, когда к нему подвели пленного. Щегольски одетый, на лаковых сапогах звякают шпоры, на воротничках какие-то знаки отличия. Очень медленно Каппель поднялся на ноги, на побледневшем лице загорелись совсем черные, полные презрения и беспощадности глаза. Шаг, другой - он приблизился к Мельникову почти лицом к лицу, не отрывая от него глаза. Каменное, безжалостное выражение, страшный взгляд сказали Мельникову все. Быстро отвернувшись, бросил чуть охрипшим голосом:
- Военно-полевой суд. Немедленно… Изменнику.
И спокойной рукой подписал через полчаса смертельный приговор.
Зная это, его сейчас в Аша-Балашовском не беспокоили. А мысли его текли, сменяя одна другую, то загораясь злобой и гневом, то звеня тоской и жалостью. Расстрелять, разметать – дать хоть раз свободу сердцу. Уничтожить, растоптать, внушить ужас, заставить быть рабами… раз не хотят свободы… А потом? Загорается новая мысль – “А потом еще больше злобы, оправдываемой, а потом последовательные и логичные расстрелы. Говорят, у атаманов в Сибири так”.
Смягчающие тихие ноты начинают звучать в уставшем мозгу: “А если иначе? Если попробовать образумить, рассказать, объяснить?” Но новая мысль обжигает огнем: “Но ведь постановили убить. Значит, умереть так, не в бою, изуродуют труп”. В памяти всплывает генерал Духонин. “Также папиросу в рот затолкают”. В мозгу всплывает новое: “А все эти, что со мной? Без меня погибнут…” И вдруг последнее воскрешает непреклонную волю, бешеную энергию, веру в себя. Он чувствует, как душа наливается этой верой в себя, в Каппеля. Он уже знает, что победит бунтующих шахтеров, но не винтовками, залпами и не страхом, а тем влиянием, которому беспрекословно подчинялись сотни и тысячи. Победит он сам и один. Он знает, что делать.
Каппель быстро встает.
- Готовьте ужин – я скоро вернусь, хочу пройтись, - и к вестовому: - Шведскую куртку.
Глаза на момент останавливаются на лежащем на столе нагане. “Не надо… Не он поможет”. В шведской кожаной куртке, проходя через сени, кивнул одному добровольцу:
- За мной.
61
Во дворе дневальный татарин тянул свою тоскливую песню. Увидев Каппеля,
вытянулся, стараясь придать себе воинский вид.
- Поешь, князь? – бросил Каппель.