В этот вечер командир корпуса вернулся в штаб к 10 часам вечера. Пройдя в кабинет, он устало опустился на стул и закурил папиросу, потянувшись так, что затрещали суставы, и довольно улыбнулся. Результаты работы начинали постепенно выявляться – за три недели большего сделать было нельзя. Во всяком случае, корпус почти очищен от подозрительного элемента. И это было не так легко сделать – враг слишком хитер и среди добровольцев-красноармейцев оказались совсем не добровольцы.
В голове Каппеля мелькнула мысль, обращенная к высшему начальству, мысль-просьба, горячая и страстная:
- Еще три, ну хотя бы два месяца и корпус будет страшной силой, хотя бы месяц, - не просила, а молила мысль. Каппель тряхнул головой: - глупости лезут, заполняют мозг. Устал, поэтому понимает, что меньше этого срока нельзя.
В кабинете было тихо, уютно горела настольная лампа.
- Скоро Пасха, - шепнула другая мысль. – Все эти красноармейцы забыли о ней – напомним – ведь и Пасха, и они сами – русские.
Тело, уставшее до предела, требовало отдыха. Были планы для завтрашнего дня,
80
которые нужно проработать, но глаза слипались сами собой. Чуть звякнув шпорами, встал и перешел на кушетку.
- Немного отдохну – закончу, - путалось в голове, и сон темным одеялом отделил его от всего мира.
XXIII
Осторожный стук в дверь разбудил Каппеля. От неудобного положения затекли
ноги. С трудом встал, взглянул на часы – два часа ночи. Стук в дверь повторился.
- Войдите, - чуть охрипшим от сна голосом бросил Каппель.
Вошел дежурный телефонист.
- Шифровальная телеграмма из Омска, Ваше Превосходительство, - произнес он, протягивая генералу листок, испещренный понятными лишь Каппелю цифрами и буквами.
Перед глазами плясали и качались стены, лампа, пол, потолок, шумело в ушах, пересох во рту язык и стал шершавым и твердым, в голове путался в сумасшедшем хаосе рой мыслей без начала и конца и, кажется, в первый раз в жизни дрожали похолодевшие руки.
“Комкору 3 генералу Каппелю. По повелению Верховного Правителя вверенному вам корпусу надлежит быть готовым к немедленной отправке на фронт. Подробности утром. Начальник штаба Ставки Верховного Правителя генерал Лебедев”.
Дежурный телефонист штаба 3-го корпуса, не переставая, вызывал Омскую ставку. В ответ было молчание. Телефонист, перепуганный и бледный, снова и снова давал вызов. Облокотившись на стол около аппарата, Каппель не двигался с места.
- Там должен быть кто-нибудь, какой-то дежурный что ли. Это твой аппарат не работает. Сидите в штабе, ничего не делаете. Завтра всех в строй пошлю, к черту. Вызывай, как знаешь… Понял? Обычная выдержка оставила Каппеля – слишком серьезное было положение. Телефонист включал и выключал аппарат и, наконец, около четырех часов утра услышал ответ. Каппель схватил трубку.
- Соедините немедленно с квартирой генерала Лебедева.
- Кто говорит?
- Генерал Каппель.
Он хотел разнести дежурного в Ставке, но тот оказался невиновным, так как с ним по прямому проводу говорил генерал Пепеляев, и прервать разговор было нельзя. Но и требование Каппеля он не мог не исполнить, так как генерал Лебедев вечером выехал из Омска и вернется только утром к восьми. Говорить дальше не было смысла, и Каппель снова вернулся в кабинет. О сне не могло быть и речи. Нужно было разобраться во всем, возможно спокойнее. Он сел за стол, развернул списки частей.
Кроме батареи, все списки были неутешительны, так как состав частей почти на 80% состоял из привезенных три недели назад пленных красноармейцев. Было ясно, что не только перевоспитать, но и как следует познакомиться с ними, командиры частей не могли. Верить этой чужой еще массе нельзя, тем более что было несколько случаев
81
обнаружения среди пополнения специально посланных коммунистов-партийцев. Сколько их еще находится в корпусе – неизвестно никому. Раньше бывали тяжелые, казалось, безнадежные моменты, но была глубокая вера в своих соратников. Теперь не было не только этой веры, но давило сознание, что корпус переполнен людьми, которым верить нельзя. Страшнее этого было другое – в этой чужой, непроверенной массе могут погибнуть те лучшие верные люди, которые в него верят и которых охранять он теперь не сможет. Жгло ум сознание, что всякий самый малый план нужно составлять с учетом почти полной ненадежности частей, иначе говоря, не быть уверенным ни в чем.