Каппель позвал дежурного офицера:
- Передайте сейчас же начальнику штаба, чтобы к половине седьмого был здесь.
Отправив ординарца, горько усмехнулся начальник штаба, талантливый боевой полковник Барышников, в мирной обстановке большой поклонник Бахуса. Правда, он
боялся, чтобы командир корпуса не увидел его в нетрезвом виде, но по бледному лицу и мутным глазам он безошибочно угадывал, что ночь у полковника Барышникова прошла довольно бурно. Этот порок искупался у него огромной работоспособностью днем, его глубоким знанием дела, часто очень дельными советами и только поэтому Каппель держал его около себя.
Часы на стене неуклонно отмечали минуты, ночь подходила к концу, но об этом в тяжелом ходе своих мыслей генерал забыл. Неизвестно в который раз пересекал он шагами свой кабинет. В доме было тишина, в передней дремали ординарцы, наверху спокойно спали дети, а он метался, не находя выхода, не веря своему корпусу. Приближался рассвет, окно из черного стало серым, обозначились на нем переплеты рам, но от этого становилось еще страшнее.
Оставалось одно – просить, доказывать невозможность, бесполезность, а может быт и вред отправки частей на фронт сейчас, в настоящем их виде, но это противоречило понятию о воинской дисциплине, такой для него привычной, так пропитавшей его.
- Ну, а если другого выхода нет? – проговорил про себя Каппель и опустился на стул.
Знавал на своем веку Каппель тяжелые ночи, когда уже дыхание смерти касалось его, но такой, как говорил позднее, ему переживать не приходилось. В каменную, тупую стену приказа уперлось теперь все, а за этой стеной была пустота и бессмысленная гибель лучших людей. Каппель сжал руками голову и застыл.
Стук в дверь привел в себя.
- Да, - хрипло бросил он.
Вошел полковник Барышников.
- По вашему приказанию, Ваше Превосходительство, прибыл.
Каппель обвел глазами комнату – утренний свет заливал ее. Взглянул на часы: была половина седьмого.
- Садитесь, - указал он на стул.
Барышников, на этот раз проведший ночь спокойно, сразу понял серьезность момента, взглянул на бледное лицо генерала.
- Что случилось, Владимир Оскарович? – тихо спросил он.
Каппель протянул ему листок с расшифрованной телеграммой. Прочитав ее,
82
Барышников опустил голову и надолго замолчал. Потом также тихо, глядя в пол, произнес:
- Владимир Оскарович, это гибель.
В половине восьмого вторая шифрованная телеграмма лежала перед Каппелем, она гласила о тех “подробностях”, которые упоминались в первой телеграмме.
“Комкору три генералу Каппель. С получением сего, вверенному вам корпусу надлежит немедленно отправиться в распоряжении командарма три. Начштаба Верховного Правителя генерал Лебедев”.
Вызвав немедленно всех командиров частей, Каппель прочитал им обе телеграммы.
Ответом была мертвая тишина. Взяв себя в руки, Каппель внешне спокойно, обратился по очереди ко всем пришедшим с вопросом о состоянии их частей.
Ответы были неутешительны. Тогда, опустив глаза, как бы стыдясь ответа, который должен был услышать, спросил:
- Вы верите в своих солдат – вы знаете их?
- Нет, - услышал он страшное короткое слово.
Выслав из телефонной дежурного, Каппель сам соединился с Омском. Спокойно и ясно, не скрывая правды, говорил он о состоянии корпуса начальнику Ставки. Лебедев слушал, не отвечая ничего. Каппель привел все имеющиеся у него доводы, доказывал бесполезность отправки корпуса на фронт в настоящем его состоянии, рисовал
катастрофу, которая может произойти. Под конец он увлекся, и стал говорить горячо и страстно, вкладывая в каждую фразу горечь и боль от безусловного и бесполезного разгрома корпуса, ожидавшего его на фронте - корпуса, переполненного непроверенными пленными красноармейцами, рассказал о случаях обнаружения в частях партийцев, наконец, просил дать хоть один месяц для приведения корпуса в надлежащий вид. Лебедев молча, не прерывая, слушал горячую речь Каппеля и, когда последний закончил, прямой провод принес короткие и ясные слова ответа: