VII
Усугубляя тяжесть создавшегося положения, на имя Каппеля начали поступать телеграммы со станций железной дороги о безобразиях и небывалой жестокости чехов. Имея в своих руках силу, они отбирали паровозы у эшелонов с ранеными, и иногда и просто выбрасывая из вагонов этих раненых и эвакуировавших женщин и детей. Украшенные зелеными еловыми ветками, их поезда вывозили не только чешские воинские части и военное имущество – в вагонах можно было видеть все, до пианино и мягкой мебели включительно – все, что удавалось достать предприимчивым “братьям” во встречающихся городах и станциях. Ими, “несчастными возвращающимися домой пленными” было вывезено, как выяснилось потом, около 30 тысяч вагонов благоприобретенных грузов, никакого отношения к армии не имеющих. А в эшелонах без паровозов или на снегу гибли тысячи русских раненных, женщин и детей. Описать эту страшную картину могли бы классики русской литературы, как Л. Толстой, Тургенев или Гончаров. Выропаеву лично пришлось видеть на одном из полустанков три вагона платформы, загруженных высоко трупами замерзших людей, сложенных как штабеля дров. Эти штабеля были связаны веревками, чтобы не развалились, и среди защитных форм погибших мелькали и женские платья и тела детей. А дальше ему приходилось замечать около линии железной дороги и какие-то небольшие мешки, чем-то заполненные. В мешках находили замерзших русских женщин в легких платьях. Это были те русские женщины, которые связали свою судьбу с кем-либо из чехов и которым они надоели. Несчастная женщина заталкивалась в мешок, завязывалась веревкой и выбрасывалась из вагона на снег. Всего не описать. Все проделки чехов на железной дороге ложились на плечи Каппеля.
121
VIII
15-го ноября чехи заявили официально – раньше таких заявлений не было – что им совершенно нет дела до России, до Сибири, до революции и белого движения, они немедленно возвращаются домой.
Эшелоны Колчака – литерные, которые по всем законам дороги надо было пропускать в первую очередь, не задерживая ни на минуту, стояли. Даже эшелон В, в
котором ехал Правитель. Единственный, который белочехи желали бы пропустить, а
потом подрезать ему хвост, был эшелон Д. В нем находился золотой запас России. Но Колчак этот эшелон держал подле себя, не отпуская.
На линии Новониколаевск-Агинск шли сильные бои: было много раненых, обмороженных. Когда началась эвакуация пострадавших, чехи поснимали с санитарных
эшелонов все паровозы и поставили на свои поезда.
А так как в русских теплушках тем временем умирали люди, Колчак лично направил несколько телеграмм Жанену и Сыровому. Он просил: обеспечить паровозами хотя бы эшелоны с ранеными. Сам он готов был подождать. Ни Жанен, ни Сыровой на эти телеграммы даже не отозвались, словно Колчак перестал существовать для них, он уже не был Верховным Правителем.
IX
21-го декабря на железнодорожной магистрали началось восстание: учителя, гимназисты, телеграфисты, чумазые паровозники – рабочие, ремонтирующие подвижную технику, порченную войной, ржавью и морозами (усталая сталь ломалась на пятидесятиградусном морозе, как гнилой картон), лесорубы, охотники – все схватились за берданки. Им было безразлично, кого бить. Особенно охотникам: хоть чехов, хоть японцев, хоть Каппеля, хоть самого Колчака – главное было нажимать на спусковой крючок, а кто окажется в прорези прицела – безразлично. За оружие схватились даже крайне осторожные, действующие по принципу “семь раз отмерь, один – отрежь”, земские деятели. Эсеры, меньшевики, анархисты, большевики выступили против Колчака одним фронтом. Избрали свой “Совмин”, назвали его Ревкомом. С большой буквы.