Чехи немедленно послали в Ревком свою делегацию со сливовой водкой и самодельной чесночной колбасой – имелись в их эшелонах мастера и по производству водки, и по производству колбасы. На переговорах было достигнуто соглашение: друг друга не трогать.
Собственно, большего чехам и не надо было: главное для них сейчас - вырваться из проклятой России.
Поезда Колчака все еще находились в пути – адмирал был спеленат как ребенок. Сидя в вагоне, Верховный Правитель не мог организовать никакого сопротивления.
122
X
27-го декабря литер В, обойдя стороной Красноярск, около которого шли сильные бои, прибыл в Нижнеудинск.
На станции полыхало несколько домов. Крышу низкого кирпичного пакгауза украшали два тупорылых заиндевелых пулемета.
- Что случилось? – поинтересовался Колчак у адъютанта.
Сегодня ночью власть в Нижнеудинске захватило политбюро.
- Это что еще такое – политбюро? – поморщился Колчак. Всякие новые незнакомые словечки вызывали у него зубную боль.
- Так называется местный ревком.
Что такое ревком, Колчак уже знал, снова сморщился.
- Ну и звали бы его ревком, только с маленькой буквы. А то – политбюро. Натощак даже опасно выговаривать: слово может застрять в желудке, как рыбья кость.
Над пулеметом поднялся стрелок в заиндевелой папахе и в обтянутом тканью
полушубке, зло глянул на колчаковский поезд – глаза у него были как гвозди, неприятные глаза, повернулся, что-то сказал людям, лежавшим на крыше, сделал рукой резкий жест, будто хотел их вогнать в эту крышу, и снова лег.
Было слышно, как охрана открыла в колчаковском вагоне тамбур и в свою очередь
также выставила пулемет.
- Надо двигаться дальше, - с зажатым вздохом произнес Колчак – здесь вот-вот начнется стрельба. – Он боялся, что попадет под пули. – Не гостеприимный город! – В груди Колчака послышался храп, над левым глазом задергалась мышца.
- Ехать пока нельзя, Александр Васильевич, - сказал адъютант. – Надо разобраться, что происходит на дистанции. Иначе угодим в капкан. Чехи ведут себя, как проститутки: и нашим дают, и вашим дают. И щупальца, как осьминоги, во все стороны раскинули, ничего мимо себя не пропускают. А на пулеметы, поставленные на крыши пакгауза, не обращайте внимания. Это наши пулеметы.
Действительно, тамбур в колчаковском вагоне вскоре захлопнули, “максим” с заправленной в чрево патронной лентой, откатил к противоположной двери.
- Почему нельзя ехать? – Колчак нервно пощелкал пальцами. – Из-за возможности капкана? Это мы сможем узнать только в пути. Если будет капкан – разберемся. Я сам, в конце концов, возьмусь за винтовку.
Но поезд Колчака прочно застрял в Нижнеудинске. Вскоре к нему присоединился второй поезд – премьера Пепеляева. Пепеляев времени не терял и обзавелся своим поездом. Целым составом. Аппетит у него оказался недурной.
Вечером пришла телеграмма из Иркутска то генерала Жанена. Жанен сообщал, что согласно договоренности с политбюро Нижнеудинск объявлен нейтральной зоной, и трем составам – Колчака, Пепеляева и “золотому эшелону” ввиду их безопасности (так и было написано) следует оставаться в Нижнеудинске.
Это уже походило на арест, пока еще негласный.
123
Дома на станции благополучно догорели, остались лишь остовы, которые страшными черными стволами смотрели в небо, словно готовились стрелять. Стропила ближайшего сгоревшего дома перечеркивали небо тюремной клеткой.
Неожиданно на них опустились две толстые, грязные вороны с огромными железными клювами-гвоздодерами – те самые, могильные, преследовавшие Колчака. Напряжение нарастало.
Колчаку казалось, что к вечеру они обязательно двинуться дальше и опасный, уже надоевший нижнеудинский перрон останется позади, а они уйдут в ночь, в зимнюю морозную чистоту, к промерзлым звездам, но не тут-то было. Колчаковский поезд, как и пепеляевский, вынуждены были оставаться ночевать на нижнеудинском вокзале.
XII
Пока же самыми боеспособными, самыми организованными войсками в колчаковской армии оставались войска Каппеля. Русские эшелоны продолжали стоять – чехи не пускали их, перекрывали дорогу, оставляя на съедение противнику. В эшелонах было много раненых и больных, не способных двигаться людей.
24-го ноября Колчак послал командующему чехословацким корпусом телеграмму: “Продление такого положения приведет к полному прекращению движения русских эшелонов и гибели многих из них. В таком случае я буду считать себя вправе принять крайние меры и не остановлюсь перед ними”.