Уже на полпути от Ачинска до Красноярска в штаб фронта стали приходить темные, глухие слухи о тревожных событиях в городе. И страшным укором упало известие, что генерал Зиневич, комендант города Красноярска изменил и перешел на сторону красных. Молча, с застывшим лицом прочел Каппель это донесение. Встал, подошел к окну, долго стоял. Молчали чины штаба. Нависла гибель, казалось, неизбежная – сзади, не отрываясь, шли красные полчища, впереди путь был прегражден свежими войсками изменника Зиневича и партизанского отряда Щетинкина.
Чины штаба собрались в вагоне Каппеля.
И невольно глаза всех устремились на фигуру Главнокомандующего, стоявшего у покрытого морозными узорами окна. От него одного зависело теперь все дальнейшее. Все
127
понимали, что силы неравны – численно двигающиеся части были сильнее, но они были измотаны до предела, части же изменников, давно стоявшие в Красноярске, были
свежими и более боеспособными, а, кроме того, у них была артиллерия, которой у армии
белых фактически не было. Кроме того, было известно, что под влиянием усталости и безусловной тайной агитации большевиков на некоторые части положиться нельзя. Летучки из Красноярска, написанные обычным красным стилем, призывали к миру, окончанию гражданской войны, мирной жизни, по которой истосковались все. В одной из летучек говорилось: “Братья, протянем друг другу руки, кончим кровопролитие, заживем
мирной жизнью. Отдайте нам для справедливого народного суда проклятого тирана Колчака, приведите к нам ваших белобандитов, царских генералов, и советская власть не только забудет ваши невольные заблуждения, но сумеет отблагодарить вас”.
Каппель все стоял у окна вагона. В голове огнем пролетали мысли – решение должно быть вынесенным сейчас же, но для этого нужно было учесть все обстоятельства, которых было так много. Каппель стоял перед фактом страшным, почти непреодолимым, но он понимал, что этот факт нужно преодолеть, с ним шли люди, доверившие ему свои жизни, и это было главное. Борьба подошла к крайней степени, и в этой борьбе, которой он отдал всю жизнь, он требовал неумолимо от самого себя отыскать выход, который не дал бы торжествовать изменникам. О Зиневиче он позабыл – просто с гадливостью отбросил от себя всякие мысли о нем.
Наконец он повернулся от окна. Лицо было спокойно, но глаза стали совсем черными. Он подошел к столу, сел. Молчал еще минуту, потом совсем тихо стал говорить:
- Идти вперед, должны и будем. Красноярск не гибель, а одна из страниц борьбы. Скажу больше – это тяжелый экзамен, выдержат который только сильные и верные. Но они будут продолжать борьбу. Слабые отпадут – их нам не нужно. Крепкие пойдут со мной – их я спасу, или погибну с ними. Но если это суждено, то я буду с войсками до конца и своей смертью среди них докажу им свою преданность. – Подумав минуту, он продолжил: - Сегодня будет написан приказ, в котором я скажу об обстановке, создавшейся благодаря измене. Этим приказом, кроме того, я разрешу всем колеблющимся и слабым оставить ряды армии и уйти в Красноярск, когда мы к нему подойдем. Тем, кто останется со мною, и я в этом приказе скажу, что нас ожидает впереди только тяжелое и страшное, может быть, гибель. Но если останется хоть только горсть, я и ее поведу в Забайкалье к атаману Семенову. Красноярск мы должны будем обойти. Наперерез нам будут, конечно, брошены красные части – мы прорвемся. Мы должны прорваться, - голос его зазвенел. – Вы поняли – мы должны прорваться.
Все поняли, что в это решение вложена вся воля, вся вера Каппеля в верность исповедующей им идеи, и, попав под гипотетическое обаяние этой воли, чины штаба, некоторые старше Каппеля годами, с каким-то детским восторгом глядели на него, а поручик Бржевский, молодой адъютант Главнокомандующего, не выдержал и, вскочив, крикнул:
- Прорвемся! Обязательно прорвемся!
128
XVI