При гробовой тишине пошел снег, не перестававший падать почти двое суток. От него быстро темнело, и ночь тянулась почти без конца, что удручающе действовало на психику людей, двигающихся вперед со скоростью одна, полторы версты в час. Идущие кое-как, прямо по снегу, на остановках, как под гипнозом, опускались на снег. Намерзший на валенках лед делал их невыносимо тяжелыми, ноги отказывались двигаться. Поэтому многие продолжали сидеть, когда нужно было идти вперед, и оставались сидеть навсегда, засыпаемые хлопьями снега. Последние дни, часы Каппеля отсчитывала судьба. Спускаясь по скалистому берегу Кана, на его предательский лед, Каппель вел армию, спасая ее и приближаясь к гибели сам. То верхом, то, ведя коня на поводу, он делил с армией ее труд и боль, армией, которая прорывалась в бесконечных стычках и боях, полуживая, шла за ним, потому что ее вел он. В туманном сорокаградусном морозе, как в бреду, шли люди, забывшие, что такое изба, спутавшие день с ночью, утолявшие голод
горстью муки или куском мерзлого сырого мяса, отрубленного клинком, с обмороженными черными лицами, люди, готовые каждую минуту схватить заржавевшую винтовку, страшные в своих разношенных валенках и уродливых разномастных шубах, удивленно озиравшиеся, если кругом было тихо и морозный воздух не резали пулеметные очереди и винтовочная трескотня – люди-призраки, до идолопоклонства верящие в того, кто их вел.
А он, с каждым шагом приближавшийся к своему концу, худой, с покрытыми
инеем бородой и усами, такой же голодный и промерзший, уставший еще более их, неумолимо требовал сам от себя только одного – спасти тех, кто пошел за ним, кто в него верил. Это стало его большой идеей, главным смыслом жизни, это заставляло двигаться вперед усталое тело, он старался казаться бодрым, когда сами собой закрывались глаза.
132
Каппель старался улыбаться и шутить, когда в его душе была мучительная боль. И как древние полководцы или русские князья вели свои рати, возглавляя их, находясь впереди всех своих воинов, так шел этим проклятым путем впереди всех Каппель.
XX
Приближался новый 1920-ый год. Но предстоящий праздник ничего радостного не сулил.
В канун Нового года Колчак пришел в вагон офицеров охраны. Приказал:
- Соберите солдат!
Солдат было много – пятьсот человек, и они не могли поместиться в один вагон.
- Тогда пусть явятся представители, один от десяти человек, - велел Колчак.
Это было можно. Офицеры молчали – понимали, что Колчак должен сказать что-то очень важное. Колчак тоже молчал, угрюмо поглядывал в окно, ждал, когда соберутся все.
Солдаты приходили тихо, подавленные, ин одного громкого возгласа, ни одной бодрой нотки в разговоре.
- Я собрал вас затем, чтобы поблагодарить за верную службу, - сказал Колчак и замолчал. Слова ему давались с трудом, он почти не мог говорить, в горле что-то застряло, мешало дышать, из груди доносились хрипы. Он поморщился. – Наверное, каждому из вас я мог бы сказать что-нибудь хорошее и слова бы для каждого нашел свои, но не могу, нет сил. Простите меня!
Собравшиеся молчали.
- Вы видите, что происходит, - продолжал Колчак, - мы очутились в кольце. Одни. Недалеко от нас находится генерал Каппель, но он вряд ли сумеет пробиться к нам. Связи с ним почти никакой…
Колчак пробовал говорить быстрее, обычным своим голосом, без срывов и хрипа, но это у него не получалось, к секущей боли в спине добавилась боль в сердце, он тяжело вздохнул и замолчал.